— Я думаю, вас так зовут давно…
— Вы это знали! — сказал он серьезно. — Вам кто-нибудь рассказал!
Надя покачала головой.
— Сами догадались?
Она не успела ответить: со звоном разлетелось оконное стекло, камень мелькнул и ударился в стену. А следом второй. Я схватил лампу, опустил ее вниз. Надя уже обнимала мою голову, закрыв меня от окна. Авраам сидел неподвижно, чуть откинувшись назад.
— Они могут выстрелить, — сказал я. — Отойдите в угол.
— Вы плохо знаете страну, — отозвался Авраам. — Кто задумал стрелять — стреляет сразу.
За окном послышались крики, лай хозяйского пса, возня и удары. Я поспешил во двор, и скоро мы с Томасом вернулись, подталкивая впереди себя рослого парня с идиотской улыбкой на веснушчатом лице.
— Там моя шляпа, — твердил он Томасу, кивая на окно. — Там упала моя шляпа, разыщи ее, скотина…
Поразительно, как он успел отделать Томаса. И все же радость отплясывала джигу на разбитом лице посыльного.
— Мать уснула, а я… гулял… — рассказывал он. — Я стоял под окном. Я не подслушивал, я о своем думал… а тут он — бах!..
— Ты его хорошо отделал, — сказал Авраам, хотя парень стоял невредимый, только с разорванным воротом. — Принеси джентльмену шляпу, как бы он не разревелся.
— У меня новая шляпа! — крикнул вслед Томасу парень. — Мне ее сегодня подарили. Не вздумай подменить.
Авраам поднялся, напугав его огромным ростом; лампа еще стояла на полу, наши тени вытянулись, переломились на потолке.
— Кто тебе ее подарил, приятель? — спросил Авраам.
— Мистер Бенжамин Троуп, — похвастался парень.
Нам ничего не сказало имя Троуп. Я поставил лампу на место.
— Что же он тебя не научил камни бросать? За такую работу я бы и цента не заплатил.
Парень чуял подвох, но идиотская ухмылка не сходила с тугого, синеватого лица.
— Мне камней никто не давал, я их сам с земли поднял. Ага! Давай! — Он выхватил из рук Томаса коричневую с шелковой лентой шляпу и надел ее. Лицо спряталось под обвислые поля.
— Ну-ка, парень, сними, — приказал Авраам. — Тут леди, а ты в шляпе.
Ночной гость сказал грубо:
— Подумаешь, белая грязь!.. Еще перед ними шляпу снимать!
Томас сорвал с него шляпу, бросил на пол и стал топтать.
— Позвольте мне его застрелить, мистер Турчин, — молил он. — Я возьму отцовское ружье.
— Пусть поживет. — Авраам за плечи привлек к себе Томаса. — Если ты его убьешь — убьют и тебя, а нам это будет очень больно. Мы лучше отдадим его под суд.
— Черта с два вы меня засудите! Идиотов не судят. — Он косился на шляпу, но опасался нагнуться.
— Кто тебе велел бросить камень в наше окно? — спросил я.
— У меня болезнь: как увижу где свет после полуночи, сразу — бац!..
— А если бы у пастора горел свет? — спросил Авраам.
— Что я, не знаю пасторского дома?!
Что-то донимало Авраама, что-то, имеющее касательство к самому парню, к его нездоровой плоти. Мы с Надей переглянулись, так поразило нас выражение страдания на лице Линкольна. Он поднял шляпу, отряхнул ее и протянул парню:
— Возьми и уходи из этого честного дома.
Авраам отвернулся, отошел к столу, и все мы повернулись спиной к двери. Слышно было, как пес Томаса кидался на ночного гостя, но вскоре и на дворе затихло. Только струи ночного воздуха достигали до нас, чуть колыхали огонь в лампе, напоминая, что окно разбито.
— Я бы хотел своим сыновьям такого друга, как ты, — сказал Авраам Томасу, наблюдая, как Надя корпией утирает кровь с его губы, как осторожно приподымает опухшее веко. — Видите, мистер Турчин, сколько я вам причинил неприятностей; если вы и собирались вотировать за меня, то теперь поостережетесь. Пока камни, а ведь могут и из ружей.
— Я не боюсь огня, мистер Линкольн, я другого боюсь. Мы согласились переехать в Чикаго, вам, верно, говорил редактор Доусон? Выше должность, больше денег, это как будто хорошо. А что как потом еще выше и совсем высоко, а денег так много, что для них и кошелек мал, нужен счет в банке. Что тогда останется от моего понятия демократии? Вы ведь думали об этом, согласившись искать президентства?
— Об этом я думаю всю жизнь,
— И все-таки согласились.