— Меня понуждают убеждения, — сказал я нелюбезно. — Победа рабовладельцев отменит республику.
— Чего же вы так заждались, полковник? Отчаянные головы уже воюют.
— Ждал! Ждал, что все вы поторопитесь. Ждал, что это станет похоже на войну, и дело обойдется без меня.
— И как же — не обходится? — оживился он.
— Мне не нравится, как Север воюет: вот и весь ответ.
Он рассмеялся, почти неслышно, внутрь себя.
— Какое совпадение, Турчин! Мне тоже не нравится, и тоже показалось, что дело без меня не обойдется. Вы играете? — спросил он с быстрым жестом, словно сдавая карты.
— Нет.
— Сегодня будем игроками, — пригласил он. — И фаталистами. Пусть все идет, как пойдет. Согласны?
Я кивнул.
В лагере, стоя на плацу, я понял, отчего был неспокоен в дороге Грант. Сначала призвали на вече 19-й, но и добровольцы 21-го толпились тут же, тянулись ватагами от ротных палаток, от фургонов с брошенными на землю длинными дышлами, от костров. Офицеры выступили вперед, но и солдаты не держались в тени; вчерашние землекопы и плотники, красноштанные пожарники, чикагские мастеровые надрывали глотки. Капитан Башрод Б. Говард, отрапортовав губернатору, отступил за спины других офицеров полка, которых набралось около сорока; высокий, тонкий в поясе, с отроческим румянцем во всю щеку и глазами новорожденной антилопы, Говард был вызывающе юн.
И теперь посреди пыльного плаца поставили нас, двоих стариков — рядом с Говардом мы казались стариками, — и выбор должен был пасть на того, кто выглядел старше, только так можно смягчить обиду капитана, на которого никто не имел зла. В мыслях я отступился от 19-го, но торг длился, нам обоим надлежало пройти все испытания волонтерского круга. Фуллер рассказал о нас: похвалил Гранта, его мексиканский опыт и военный талант. Потом настал мой черед, и взгляды волонтеров перешли на меня, господина в сюртуке, с изрядным лбом и лысиной над голубыми ирландскими глазами. Они признали во мне ирландца, — ведь каждый третий в ротах — ирландец, — и как им не узнать единокровное упрямство и норов, хоть и в незнакомом человеке. И тут же челюсти отвалились: русский!
— Как же он с нами столкуется? — громко удивились в строю.
— Он не хуже нас знает по-английски, — послышался густой голос офицера.
Удальцы присвистнули — удивленно и с недоверием.
— Он и выругаться не сможет!
Из строя пробился вперед рыжий малый, с незастенчивым, готовым к ссоре лицом, и знавший меня офицер предостерег его:
— Полегче, Барни!
— Слушаюсь, капитан Раффен! — выкрикнул волонтер.
— Барни О’Маллен! — повторил капитан с угрозой. — Держитесь приличий.
— Сэр, мы ведь не жену выбираем. Жену можно и выгнать, если ты не католик, а полковник будет нами помыкать. — И он приступил ко мне: — Вы русский?
— Натуральный, из России.
— Мистер Турчин — гражданин Соединенных Штатов, — сказал Фуллер.
— Ваша страна, значит, похожа на Англию и Турцию? — Барни прикидывался простачком.
— Пожалуй, нисколько. — Я не знал, куда он клонит.
— Как же: Англия угнетает ирландцев, Турция — кандийцев, а вы — поляков! — Его логика действовала на толпу. — Я только и люблю эти три народности; они одинаково несчастны.
— Я знаю поляков, а здесь узнал и ирландцев; это народности сильные, они заслуживают не жалости, а уважения. — Серьезный, без лести тон задел их. — Вот вы оставили Ирландию, — вы или ваш отец?
— Отец похоронен дома!
— Значит — вы: чем же вам здешние порядки лучше?
— И не сравнишь: здесь Соединенные Штаты!
— Отчего же вы не сделали их у себя на родине?
— Я в Ирландии своего курятника сделать не мог, не то что свободные штаты! Вот если бы я был полковник!..
Смешок пробежал по рядам, незлобивый и поровну — надо мной и над Барни.
— А если бы вы узнали, что Ирландия объявила независимость и готовится оружием защитить свою свободу?
— С этого же места и полетел бы назад! — Ирландец и руками взмахнул, показывая, как он это сделал бы.
— Значит, мы с вами сойдемся; не ради денег, а ради свободы мы здесь.
— Мне и деньги нужны, полковник, — сказал Барни, возвращаясь в строй. — У меня талант — повсюду оставаться без гроша: хоть выбери меня в президенты.
Я сказал им, что хотел сказать, а уж под чью команду они пойдут, мою или Гранта, — этого я не знал, да и, признаться, не заботился этим. Волонтеров я нечаянно расположил к себе. Другое дело старшие офицеры: я заметил уклончивый, полный опустошительного презрения взгляд Гранта, недовольство Фуллера, насмешкой суженные глаза Говарда, — похоже, что они заподозрили во мне настойчивого искателя места.