Так обед подошел к концу. Мариуш не хотел идти с нами наверх: присутствие Рафала (которому я в лифте вкратце поведал о переживаниях прошедшей ночи) изменило мою точку зрения на проблему соседки и письма к ней: темное в своей основе и мстительное предприятие трансформировалось в задачу скорее шутейную, чисто литературного свойства, ибо виртуальным читателем того, что я натюкал на машинке сразу, как только вошел в комнату, была не соседка, а Рафал.
«Дорогая (хоть и несносная) Соседка! — писал я. — Не лишай меня единственной радости моей сумрачной жизни! Поскольку я не вставлял тебе палки в колеса, когда ты последней ночью ерзала, биясь чем-то (может, головой?) о стену, то и ты могла бы наконец прекратить устраивать мне эти свои бессмысленные скандалы. С христианским приветом — Сосед». Далее следовала подпись. Прочитав это, Рафал заявил, что, по сути, в споре с соседками я абсолютно не прав, но письмо, по причине его художественных достоинств, должно быть повешено. Что и было сделано. После чего, однако, закуривая сигарету, я заметил, что у меня дрожат руки, и разволновался еще больше. Будучи в депрессивном состоянии, я задумался, какая такая внутренняя необходимость заставляет меня пускаться в пошлые разборки с соседками вместо того, чтобы договориться с ними или даже подружиться.