Не хочу я с ней лаяться, но разобраться всё же придётся. С таким грузом на сердце и жить не смогу. Я сидела у окна и глотала горькие слезинки. Опять облом. На Янку парни стали рано внимание обращать. Надо сказать, Янка этим не гордилась. Ну заигрывают и ладно. А когда мне в классе мальчик понравился, по-настоящему понравился, как сейчас помню, звали его Серёжа, Янка попыталась устроить нам свидание. Ничего хорошего из этой затеи не получилось. Серёжка обратил внимание на Янку, а не на меня. Я тогда долго вздыхала, я же почти в него влюбилась, а оно вона как. В общем с кавалерами у меня всегда был напряг. Говорят, что я слишком рассудительная и неприступная. Глупости! Только не надо меня этими бреднями утешать! Нет во мне той эффектности, того шарма, что в сестрёнке, вот и всё. В нашей семье принято считать, что я уродилась в маму, а Янка в папу. Глаза у сестрёнки замечательные цвета ореха и кожа у неё смуглая, словно чуть тронута загаром. Вышло солнышко и позолотило кожу и волосы, класс!
Не то я вспомнила, не то! Только гаже стало, настроение вконец испортилось, хотя куда уж хуже. Нет, с Янкой надо побеседовать и незамедлительно. Зачем? Да чтобы мне полегче стало, чтобы на сердце боль поуспокоилась, поулеглась маленько и не жгла калёным железом моё трепетное сердечко.
Хлопнула входная дверь, оповещая о возвращении негодницы сестрицы. Я шмелём ломанулась в коридор.
— Можно тебя на разговор, — позвала я строгим голосом сестрицу в кухню. Кухня у нас считалась местом общего пользования, а также штабом для принятия судьбоносных решений.
— О чём ты хочешь со мной поговорить? — Янка недобро на меня покосилась, но послушно прошла в кухню на переговоры. Знает кошка чью сметанку слизнула.
— Миша ко мне приходил?
— Какой Миша? — начала было выкручиваться Янка, но под моим непреклонным взором заговорила по-другому. — Ах, тот Миша, с которым у тебя было бурное свидание на лестничной клетке, ну-ну.
— Так приходил или нет?
— После того бурного свидания в подъезде? — Янка ещё раз попыталась изобразить несведущего невинного человека.
— Ага, того самого, — поддакнула я, уже догадываясь, что дальше скажет Янка.
— Ну, Миша приходил. Тебя дома не было. Он долго мялся, стеснялся, потом надумал утешить меня.
— Утешитель хренов. Что это он вдруг надумал тебя утешать?
— Так я вышла открывать двери грустная, заплаканная. Ну и вот, он меня утешал.
— И как же он тебя утешил? Вы же едва знакомы!
— Погладил по голове, для этого много знакомиться и не надо. Потом слегка приобнял. Мне стало больно и обидно за свою поруганную девичью честь. Я уткнулась парню в плечо и разрыдалась. Прости, не сдержалась, — лицо у Янки при этом было такое, словно она разом слопала килограмм лимонов при чём без сахара.
— Ну и что там такое дальше произошло, что Миша не изволит меня видеть, прячется от меня? — я почти превратилась в фурию от негодования.
— Ничего особенного не произошло. Мы просто нечаянно поцеловались, то есть он поцеловал меня в щёку.
— И что? Ну поцеловал он тебя в щёку и дальше что? — мне отчаянно захотелось треснуть Янку по её наглой физиономии чем-нибудь и побольнее.
— Я не знаю, как так дальше произошло, что мы с ним долго целовались и взасос. Я вдруг оказалась совершенно нагая без халатика и без трусиков, — Янка принялась внимательно изучать расположение половиц в нашей кухне.
— О-о-о! Ты, Янка, в своём репертуаре! Вы переспали? — Мир вокруг меня перестал существовать, я провалилась в какой-то сероватый кисель. Кажется. я даже забыла, как дышат.
— Нет-нет! Что ты такое говоришь! Тогда мы испугались, что ты нас убьёшь. У нас ещё ничего не было, ни-ни!
Я вспомнила, как надо вдохнуть, чтобы потом что-то ещё и произнести довольно внятно:
— Хочешь сказать, что на даче ты была одна? Одна грядки копала и одна там ночевала?