— Антон… — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим, хрупким звуком в этой безмолвной пустоте. — Мне страшно. Очень.
Он обернулся к ней. Его лицо, ещё совсем недавно расслабленное и сонное, стало другим. Настороженным. Жёстким, с прорезавшимися морщинками у глаз. Взгляд — напряжённый, сосредоточенный, совершенно не тот, что она привыкла видеть. В его глазах читалось то, чего она раньше никогда не замечала — инстинктивная готовность к борьбе, к защите.
— Мне тоже, — признался он, и в его голосе, несмотря на всю твёрдость, проскользнула едва уловимая дрожь, которая говорила о многом.
Их руки сплелись ещё крепче, пальцы переплелись в отчаянном, немом объятии. Они шагали дальше, чувствуя, как сама улица, казалось, наблюдает за ними. Дома стояли слишком прямо, слишком мёртво, без признаков жизни — ни занавесок, ни вывесок, ни случайного света в окнах. Даже окна казались нарисованными — мутными, без глубины, похожими на стеклянные глаза мёртвого человека, что уже ничего не видит и не отражает. Их пустые глазницы словно впитывали в себя этот мертвенный свет, не отдавая ничего взамен.
И тогда они её увидели.
Девочка стояла на перекрёстке, возле искривлённого фонаря, который давно не горел, но всё ещё цеплялся за свою опору, словно призрачный страж. Платье на ней было грязным, некогда белоснежным, теперь серым, в разводах и пятнах, будто она долго скиталась по пыльным дорогам. Лицо — бледное, почти прозрачное, словно вылепленное из тумана или мрамора. В руках она крепко сжимала игрушку. Старый плюшевый заяц, с оторванным ухом, болтающимся на одной нитке, и перекошенным стеклянным глазом, который, казалось, смотрел в никуда.
Она не двигалась. Просто стояла и смотрела. Прямо на них.
Настя замерла, дыхание перехватило.
— Ты… ты это видишь? — прошептала она, не в силах оторвать взгляд.
Антон медленно кивнул, его плечи были напряжены до предела, словно он готовился к удару.
— Это ребёнок. Но… она здесь быть не должна… кажется. Никого не должно здесь быть.
Они приблизились, медленно, осторожно, будто приближались к хищнику, что притворяется беззащитным. Каждое движение было выверено, каждый шаг — взвешен.
— Привет, — мягко сказала Настя, присев на корточки, чтобы оказаться с девочкой на одном уровне. — Ты одна? Ты потерялась? Мы можем помочь.
Девочка ничего не ответила. Только сильнее зажала в руках плюшевого зайца. Её глаза… в них не было страха, присущего потерявшемуся ребёнку. И не было детской невинности, любопытства. В них была… тоска. Невыносимая, старая, уставшая тоска, которая не могла принадлежать ребёнку. Это было выражение лица человека, пережившего слишком много, видевшего слишком многое.
— Помогите… — прошептала она.
Её голос был будто сорванный с плёнки, полной помех, — с шипением, с дрожью, с эхом, которого не должно было быть в этом безвоздушном пространстве. Этот звук пронзил их насквозь, заставив содрогнуться. Настя попыталась сохранить самообладание.
— Что тебе нужно? Скажи, мы поможем, только…
— Она не смотрит на нас, — прошептал Антон, делая ещё один невольный шаг назад, его голос был напряжён до предела. — Она смотрит сквозь нас. Будто мы не здесь.
— Помогите… — повторила девочка, и медленно повернулась.
Она пошла. Просто развернулась и пошла — по тропинке между облупленными домами, по серой, безликой дороге, туда, где улица заканчивалась ржавыми, скрипучими воротами старого парка, который, казалось, был заброшен на столетия. Её маленькая фигурка, едва различимая в сумеречном свете, медленно исчезала за поворотом.
Настя сжала ладонь Антона, её пальцы были ледяными.
— Мы… мы пойдём за ней?
Он посмотрел в спину уходящей фигуры, которая уже почти растворилась в тумане, что сгущался в конце улицы. В его глазах читалась смесь отчаяния и неизбежности.
— Разве у нас есть выбор?
IV. Дом, которого не должно быть
Они подошли к воротам парка, скрипящим от ветра, которого не было. Металл был покрыт чёрными, уродливыми пятнами ржавчины, словно кто-то обжигал его изнутри, пытаясь уничтожить. Вывеска висела на одном, чудом уцелевшем болте и покачивалась в невидимом потоке воздуха — на ней можно было различить едва заметные, стёртые временем буквы: «СОЛНЫШКО». Ирония этого названия в этом месте была невыносимой.