Настя обхватила себя руками, пытаясь сдержать подступающую истерику. Дышать стало трудно, воздух казался слишком плотным.
— Я не… Я не помню этого… Что происходит…
— Может, это чья-то игра? С нами? — Антон попытался найти хоть какое-то рациональное объяснение.
— Я не хочу здесь находиться! — выкрикнула Настя, и её голос сорвался на всхлип.
И в этот момент она услышала это. Смех. Детский. Звонкий. Совсем рядом, он эхом разнёсся по пустому коридору, пронзив их до костей.
Она обернулась. И девочка стояла там, в конце коридора, у открытой двери, ведущей в следующую комнату. Тени за её спиной шевелились, как вода, искажая её силуэт.
— Вы… обещали помочь, — тихо сказала она. Голос звучал так, будто говорил не ребёнок. Он вибрировал в стенах, наполняя пространство каким-то древним, чужим знанием.
— Кто ты? — прошептала Настя, дрожащим от ужаса голосом.
Но девочка уже исчезла за дверью, словно растворившись в тенях.
Антон прижал Настю к себе, оглядываясь в паническом поиске девочки, его глаза метались по коридору.
— Нам нужно понять. До конца! — повысил он голос, словно пытаясь убедить самого себя.
Он открыл дверь.
Внутри была детская комната. Полки с пыльными книгами, маленькие стульчики, покрытые слоем грязи. На полу — выцветший ковёр с машинками и зверями, едва различимыми под пылью. И в углу — кукольный домик, стоящий как памятник забытым играм.
Настя подошла к нему и вдруг резко присела, взяв в руки лежащий рядом предмет.
Плюшевый заяц. Тот самый, что был у девочки. Только теперь он был… новым. Чистым. Таким, каким мог быть только в воспоминаниях, не тронутых временем. Она сжала его в объятиях, как будто изнутри вырвался крик, которого она так боялась. Её тело сотрясалось от беззвучных рыданий.
— Это был наш ребёнок… — её голос был едва слышен, полон невыносимой боли и шока.
V. Помни
Комната погрузилась в гробовую тишину — густую, вязкую, будто сама тьма осела в каждом углу. Даже их дыхание, казалось, исчезло, растворилось, испуганное. Воздух дрожал, словно боялся пошевелиться. Только Настя сидела на полу, прижав к груди старого плюшевого зайца. Она качалась взад-вперёд, как будто пыталась укачать не его — себя. Как будто только это движение удерживало её от крика, от падения в бездну, которая распахнулась внутри.
Антон стоял рядом. Руки повисли вдоль тела, плечи были напряжены, словно удерживали на себе тяжесть целого мира. Но он не смотрел на Настю. Он смотрел в одну точку на стене — в пустоту. И вдруг, очень медленно, с хрипотой в голосе, начал говорить:
— Это была весна… помнишь? — слова будто вырывались из глубин, из тех мест, куда давно боялся заглянуть. — Мы тогда только купили этот дом. Всё было новое. Мы… глупо радовались. Как дети. Ходили по комнатам, смеялись, делали фотографии. Казалось, счастье — это что-то простое. Что оно теперь с нами. Навсегда.
Настя не отвечала. Только сильнее прижала к себе игрушку, её костяшки побелели от напряжения.
— Она тогда училась ходить… — голос Антона стал тише, будто он боялся вспугнуть образ. — Всё время держалась за твои колени. За твою юбку. Смеялась… у неё был этот особенный смех — как серебряный колокольчик. Звонкий, щекочущий душу.
Он замолчал, глядя в никуда. В его голосе дрожало что-то опасное. Что-то близкое к грани, за которой — обрыв.
— Мы купили этого зайца ей на день рождения. Она назвала его «Бу». Он был с ней везде. Даже в ванной. Помнишь, как мы сушили его феном, и она ругалась: "Не жгите ему ушко!" — губы Антона дрогнули, но улыбка не появилась. Только боль в глазах стала глубже.
И всё вокруг исчезло. Стёрлось. Не было больше мрачного сада, перекошенных окон и сырого запаха гнили. Только воспоминание. Тёплое, хрупкое. Как стеклянный шарик в детской руке.
— Мы ехали в больницу… — прошептала Настя. Голос её сломался, как тонкая струна. — Она чихала целый день, но смеялась. Всё казалось пустяком. Простудой. Мы даже взяли с собой термос с чаем… и печенье. Помнишь, она пела что-то на заднем сиденье? И вдруг… просто заснула.
Слёзы покатились по её лицу. Настоящие. Острые. Горячие. Они не капали — они текли, обжигали кожу, словно выходили из самого сердца.
— Антон… — Настя задыхалась, — она же просто… заснула. А мы…
— Да, — прошептал он. — Мы тогда не могли это принять. Ни ты, ни я. Мы молчали. Из страха. Из вины. Мы боялись произнести её имя… будто это могло вызвать боль заново. Или… будто мы сами были в чём-то виноваты. И в итоге… мы замуровали её. Внутри. В себе. Как в склепе.