С улицы послышалась торопливые шаги, по которым я сразу же опознал Бабаха.
— Тохан, ты здесь?! — громко спросил он, бесцеремонно разрушив незримую атмосферу, пропитавшую мрак помещения.
— Здесь, — я хрипло отозвался.
— А, — силуэт Кибера заслонил собой дверной проём. — Как Нат?
— Всё хорошо, Вовка-Бабах.
— Ох, ептить! — воскликнул Вишняков, явно не ожидая, что темнота отзовется хриплым голосом. — Это же здорово! Тохан, давай бегом, это Гарик едет! Ты что, не чувствуешь?
— Я чувствую, как ожоги ноют, — буркнул я. — К тому же меня отварами напоили.
— Ладно тебе, потом жаловаться будешь. Вылезай давай! — Вован повернул голову и посмотрел в сторону приближающегося источника света. — Нат, ты не подумай, мы позже все вместе тебя навестим, просто надо сейчас Мезенцева встретить. Но это здорово, что всё хорошо, я так за тебя рад! Мы волновались! Честно. Правда, Гарик не сознается, так что я ничего не говорил. Больше всех Тохан, конечно, переживал.
— Бегите-бегите, — ответила девушка, тихо хмыкнув.
— Палыч, вылезай!
— Иду.
Я собрался с мыслями и поднялся. Тело на удивление легко подчинилось, хотя мне казалось, что я так и не смогу оторвать себя от ящика и стенки. Стараясь лишний раз не крутить головой, я шагнул к дверному проёму. Вишняков спрыгнул с приступки, на которой стоял всё это время, и сделал несколько шагов вперед.
— Всё в порядке, — бросил он, задрав голову и помахав рукой часовым на крышах. — Это наш едет… Точно знаю… Слушай, всё в порядке, странник тебе говорит, ептить!
— Постой, Тохан-Палыч, — окликнула меня темнота.
Я замер в дверном проёме, повернувшись всем телом в сторону источника звука.
Скудных уличных отблесков прогоревшего заката недостаточно, чтобы отразиться в глазах девушки, но всё равно еще можно было различить две синеватые точки, словно парящие в пространстве над подушкой.
— Спасибо…
— Да не за что, — я улыбнулся и выпрыгнул из машины.
На душе стало тепло. Я поправил разлетевшуюся рубашку и сделал несколько шагов, подходя к Вовану, застывшему в нетерпеливой позе, уперев руки в бока. За спиной часовые перекинулась парой недовольных фраз. Заскрипела лестница, видимо, кто-то побежал докладывать о приближающейся машине и Бабахском распоряжении не поднимать панику.
Теперь подсвеченной оставалась лишь узкая полоска неба, в то время как Боливар приближался со стороны кромешной тьмы. А в том, что это именно он, я уже не сомневался, начиная испытывать настойчивое желание покопаться в бардачке буханки, сам не понимая зачем.
— Вот такой сегодня день… — сосредоточенно протянул Вовка.
Вишняков, конечно, славился своим умением странно формулировать мысли, но, похоже, сейчас за этой фразой стояло нечто большее, чем простая констатация факта.
Я посмотрел на друга. Тот как-то чересчур сосредоточенно пялился вдаль. Широко раскрытые глаза казались сейчас еще больше из-за того, что надвигающаяся тьма почти полностью окутала нас. Оборванная косуха и черные брюки и вовсе сливались с пятном темных кристаллов неподалеку. Я чувствовал, что Вован хочет о чём-то поговорить, но не знает, как начать. И стоит ли вообще начинать именно сейчас?
— День отвратительный, — тихо поддакнул я, давая понять, что готов выслушать.
— Так это, — он продолжил смотреть на отблески фар, плывущие над песком. — Что, Тохан, не хотел душу замарать?
— Не хотел, — я признался, прекрасно понимая, что гложет Вовку.
— А она есть? Душа?
— Должна быть, Володь, раз нам с тобой паршиво…
— И какому миру принадлежит?
— В смысле?
— Но мы же из нашего мира ушли. Через несколько еще пробежали и вот здесь оказались. Так где она осталась, душа-то? Какому миру она принадлежит?
— Нам она принадлежит.
— Думаешь?
Я кивнул.
— Ну да, — Вовка одернул куртку, продолжая смотреть вдаль. — Ну да. О, догадался на ближний переключить, молорик!
Вовка бросил на меня секундный взгляд и радостно задрал вверх руку, махая из стороны в сторону. Свет приближающихся фар стал менее интенсивным. К тому же я увидел, что Гарик значительно сбавил скорость. Буханка перестала подскакивать вверх-вниз, плавно заскользив по песчаным наносам.
Видимо, стресс действовал на всех по-разному. На меня нашло какое-то бессознательное отупение, а Вована, наоборот, обуревал ураган внутренних терзаний. Вообще-то Вишнякову несвойственны все эти теологические теории о душе и бренном теле. Но раз заговорил, значит, сильно допекло.