Да и куда бы мы делись посреди солончака, даже не умея ориентироваться на местности? Не в Раухаш же возвращаться.
Пока мы грузились, камеру еще можно было рассмотреть благодаря тусклому свету уличных керосинок, но стоило дверце захлопнуться, как мы остались в непроглядной тьме. Рассаживаться пришлось на ощупь.
Вдоль стенок были набиты узкие нары, сколоченные из грубых досок. Единственный предмет мебели в тесной камере. Даже нужник не предусмотрен. Места оказалось чудовищно мало. Расстояния между нарами хватало лишь для того, чтобы разойтись, встав боком друг к другу.
Впрочем, мне не привыкать к такому минимализму. В родном Челябинске мы умудрялись уживаться всей семьей на классических тридцати трех квадратах. А моя так называемая комната и вовсе представляла собой самодельный закуток, созданный благодаря сносу кладовки. Роль межкомнатной двери и вовсе выполняла занавеска из грубой ткани. Образовавшегося пространства как раз хватило для того, чтобы уместить старую советскую тахту, которая идеально вошла между той самой намокающей стеной и самодельной перегородкой. Оставшееся место занял письменный стол и книжные полки. Получилось весьма компактно. Даже остался квадратный метр напротив шторки-двери. Но и тот волшебным образом растворялся, стоило мне выдвинуть стул и сесть за стол. Так что я практически не ощутил стеснения, в отличие от парней, привыкших к полноценным комнатам.
Прекратив возмущаться и смирившись с заточением, Вовка с Гариком уселись напротив, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию. Впрочем, от Мезенцева особого толку не было, так как он явно выхлебал больше всех бормотухи, отчего всё время клевал носом. В скором времени он и вовсе растворился в темноте, растянувшись на узкой полке.
Мы с Вовкой еще посидели некоторое время, соображая, что можно сделать. Но ничего не приходило на ум. Нам по-прежнему ничего не угрожало. Впрочем, разгуливать по лагерю и делать что вздумается впредь представлялось невозможным. До оружия мы не доберемся, а без него против накаченных Коней ловить нечего.
Все согласились с тем, что нет смысла сомневаться в словах Великого Коня, и он действительно отпустит нас, когда будут выполнены условия соглашения. Но главная беда заключалась в том, что это невыполнимо по вполне понятным причинам. Вишняков некоторое время сотрясал непроглядную тьму пустыми угрозами, но тоже устал и полез на верхнюю полку. Мне любезно оставили нижнюю, так как я не мог активно шевелить руками, не вызывая резкую боль.
Я последовал примеру Мезенцева и растянулся на жестких досках. Некоторое время я развлекал себя тем, что закрывал и открывал глаза, пытаясь уловить разницу в восприятии окружающего мира. Разницы никакой. Что в первом, что во втором случае меня окружала чернота.
Медальоны у нас не забрали, но и поесть не принесли. Спустя какое-то время начали заводиться двигатели, и лагерь пришел в движение. Будка не обладала звукоизоляцией, и я хорошо слышал, как мимо пробегали люди, проезжали автомобили.
В скором времени и наш грузовик заскрипел коробкой передач, снимаясь с места. Тесное помещение тут же наполнилось скрипом досок и шорохом мощных покрышек. Чуть уловимо запахло бензином и выхлопными газами. Во всей этой ситуации утешало только то, что направление движение пока совпадало с тягой побрякушки.
Находясь на стыке сознания и небытия, подумал о том, кто сейчас управляет Боливаром, и не выпотрошили ли любопытные товарищи содержимое салона. Следом мысли вернулись к беседе с Нат и тому, как красиво мерцали огоньки неестественно ярких глаз.
«Тохан-Палыч, — повторял в пустой голове хриплый голос брюнетки. — Тохан-Палыч. А всё же правильно я сделал, что гранату ей оставил. Надеюсь, никто не будет Нат заново обыскивать. Нам бы как-то дать ей понять, что надо выбираться… Может, у нее получится нас вызволить? Впрочем, она не в том состоянии. И снова мы во что-то вляпались…»
Поскрипывания и покачивания грузовика действовали на истерзанный организм как снотворное, и я провалился в сон.
Светало в этих местах рано. Во всяком случае, мне так казалось, ведь у меня не было часов, чтобы определить точное время. Да и какой от этого толк? Можно подумать, знай я, что первый взрыв прозвучит в три часа ночи, а не в четыре утра это что-то изменит.
Громыхнуло так, что мы разом открыли глаза. Тут же взревел двигатель, набирая обороты, и тряска усилилась. Из-за стенки послышались громкие ругательства и топот засуетившихся Коней.