Я сквозь пульсирующую пелену надвигающегося забытья чувствовал запах теплой пыли и запустения. После всех холодных осенних дней это даже приятно, никакой затхлости и сырости, если не брать во внимание запах ног.
Я захотел мысленно вернуться ко всему произошедшему. Ведь мы опять не смогли сделать ничего полезного. Не смогли никому помочь. В ушах возник фантомный шепот Копыто с просьбой позаботиться о сыне… Я пытался заставить себя почувствовать хоть что-то вместо надвигающейся пустоты, еще раз подумать о Нат, об ее истории. О том, как нам поступить дальше. И что действительно будет правильным в этой ситуации. Но ничего не лезло в голову. Возможно, для этого надо было снять медальон. Даже не возможно, а обязательно. Я уже убедился в этом тогда, в душевой дома престарелых. А теперь всё услышанное от Нат лишь подтвердило мои догадки. Действительно, эти побрякушки воздействовали на нас, видимо, притупляя какую-то часть эмоций, чтобы мы не слишком рефлексировали обо всём произошедшем.
Но маячила еще одна причина, из-за которой я думал о том, чтобы снять побрякушку. Не хотелось ощущать себя каким-то бездумным инструментом, находящимся под влиянием этой чёртовой энергетической матрицы. Этаким органическим роботом, выполняющим какую-то, только ей известную программу.
Этого не думай. Этого не делай. Этого не чувствуй. Иди туда. Смотри сюда…
А зачем тогда вообще мы нужны в этом уравнении?
На последней осознаваемой границе между сном и бодрствованием я всё же успел подумать о том, что мы всего лишь случайные элементы в каком-то или чьём-то замысле. И никто даже не спросил нашего согласия. Да и пользы особой от нас пока никакой. Ведь везде, где мы успели побывать, была только смерть…
Глава 2. Свод правил
Непроглядную черноту забытья разорвал странный звук, и я, невольно вздрогнув, открыл глаза. Первая секунда пробуждения оказалась самым блаженным мигом, который только можно себе представить. Сквозь мутную пелену заспанных глаз я увидел потолок, сколоченный из грубых досок. В больших щелях и стыках со стенами медленно раскачивалась паутина. Но уже в следующее мгновение в голову ворвался вихрь мыслей и чувств, со стремительной скоростью загружающий в мозг всю информацию о произошедших событиях. Голова тут же заболела.
Я пошевелился и почувствовал, как сильно затекло тело. Вдобавок ко всему я долго спал с открытым ртом, отчего язык присох к нёбу. Это мерзкое чувство, и мне пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы избавится от неприятного ощущения. Пальцы правой руки уперлись во что-то железное. Это автомат. Судя по положению тела, я просто вырубился и пролежал так неизвестно сколько, даже ни разу не перевернувшись с боку на бок. Во всяком случае, это объясняло то, почему так сильно ноют мышцы.
Вовки в помещении не оказалось. Кресло стояло на своем месте, а стулья продолжали подпирать закрытую дверь. Я хотел было позвать его, но вместо этого изо рта вырвалось лишь неразборчивое хрипение. Похоже, это и был тот самый странный звук, который меня разбудил.
— Чёрт, сколько же я спал? — голос прозвучал очень низко, словно где-то в грудине рокотал миниатюрный самосвал.
Стоило мне пошевелиться, как организм тут же доложил о болезненных ощущениях во всём теле, а также остром желании пить, есть, и справить малую нужду.
— Твою мать… — я тихо выругался, поднимаясь на кровати и опуская ноги на пол. — Всё тело затекло…
Я осторожно размял шею и пошевелил плечами. Каждая отзывалась неприятными покалываниями. Вдобавок ко всему я сильно вспотел. Футболка прилипла к спине, а штаны к заднице.
Я еще раз чертыхнулся и посмотрел в пыльное окно. Характер освещения изменился. Теперь он не был насыщен вечерними тонами и больше походил на приближающийся полдень. Во всяком случае, летом в Казахстане всё выглядело именно так. Позывы справить малую нужду становились всё сильней, и я был вынужден поспешить. Кроссовки всё еще немного влажные внутри, но сверху оказались вполне сухими. Накинув ремень калаша на плечо и быстро обувшись, я поспешил к выходу, оставляя за собой комки засохшей грязи вперемешку с обрывками травы.
От резкого пробуждения меня невольно пошатывало, а яркий солнечный свет противно резал глаза.
— О, наконец-то! — воскликнул Вишняков, стоило заскрипеть доскам крыльца под ногами. — Белоснежка проснулась! Ну ты, Тохан, и горазд поспать.
Я ничего не понял. Боливар красовался рядом с упавшей секцией ограды. Вишняков разгуливал по двору в каких-то новых черных брюках и с голым торсом. Может быть, мне спросонья так показалось, но похоже на то, что на тощем теле Вована проступили намеки на мышцы брюшного пресса. Впрочем, если полторы недели толком не питаться и подвергаться сильному стрессу, наверное, можно похудеть еще сильней. Рядом с машиной виднелись разложенные вещи и два ведра с мокрыми краями.