— Какого хрена?! — крикнул Вован и, выронив «Сайгу», размахивал руками в воздухе в попытке быстро сорвать с шеи медальон.
Впереди раздался глухой треск, но всё же достаточный, чтобы его можно было различить сквозь рев мотора и вой милицейской сирены. У меня возникло абсолютно неуместное сравнение со звуком рвущегося пододеяльника, если бы двое домочадцев тянули его в разные стороны.
— Палыч, сука! — ворвался в голову хриплый крик Винчестера. — Я не знаю, как ты это делаешь, но продолжай!
— Чего? — я разразился отборным матом, схватившись за разламывающуюся голову.
— Нет! Нет! — орал Бабах. — Надо его грохнуть!
Темная пелена с образами немного спала, и я смог различить крайние дома частной застройки, промелькнувшие за дверным проёмом. В окнах горел свет. Редкие прохожие бросались прочь от дороги, по которой неслись громыхающие машины и милицейский бобик с мигалками. Мы приближались к повороту, вот только Гарик вовсе не собирался тормозить, продолжая материться и набирать скорость.
— Что ты делаешь?! Расшибемся же… — начал было я, но посмотрев вперед увидел дрожащие очертания перекрестка, искаженного потоками горячего воздуха. — Как это?
— Пусти! Пусти говорю! — кричал Бабах.
Что-то настойчиво трепало меня за ногу. Я, чувствуя себя словно помещенным в чан, заполненный жидким цементом, бросил взгляд вглубь салона.
Вован порывался пробиться к выходу, но какой-то смуглый грязный червь настойчиво бросался ему на грудь, после чего тот плюхался на задницу, получая всё новые и новые тычки, лишавшие его возможности подняться.
Я опустил взгляд и понял, что это Нат с остервенением бьет меня по колену чем-то тяжёлым. А странным червём оказалась высунутая из-под покрывала нога. Девушка лягала Вовку, не давая тому продвинуться к выходу.
— Бросай, чтоб тебя! — не столько услышал, сколько разобрал я по движению губ брюнетки.
Я словно оказался между нескольких миров еще задолго до того, как Боливар влетел в мерцающий переход. Размышления, отчаянье, даже сознание — всё это исчезло, растворившись в горячем цементе смещающегося времени и пространства.
Я выхватил из пальцев девушки зажатую гранату и быстро повернул верхнюю рифленую крышку. В черном цилиндре что-то щелкнуло, и в ладонь уперлась настойчиво порывающаяся отделиться скоба предохранителя. Я тупо провернул импульсный конденсатор в руке, и железка со звоном отлетела куда-то в мутную черноту салона.
Даже задувающий ветер престал пронизывать осенним холодом. В опустевшей голове повисла звенящая тишина, и я аккуратно направил цилиндр в открытый проём, разжав пальцы. Кажется, Вовка и Гарик продолжали материться, а двигатель надрывно реветь. Ховер Трэйтора сделал еще один выстрел, видимо, на этот раз устал играть в садистские игры, вознамерившись поразить цель. Но верный Боливар, заслуги которого по спасению наших никчемных жизней мы так ни разу не признали, уберег и в этот раз, подскочив на стыке асфальта и отсыпанной щебнем дороги.
Болванка зарылась под дно машины, медленно отправив нас в свободный полет. Сквозь гаснущие сознание я видел, как стремительно приближается просвет вырванной двери, пока не почувствовал крепкую хватку пальцев девушки на поясном ремне.
Время замедлило бег, а воздух превратился в тягучий кисель. Остановившиеся мысли уступили место приятной безмятежной тишине и черноте, среди которых вспыхнуло отчетливое выражение заплаканных, любящих маминых глаз, а на плечи легла отцовская ладонь. Последнее видимое и чувственное воспоминание родного мира, в который больше никогда не суждено будет вернуться.
«Приди, какой ты есть. Какой ты был. Я хочу, чтоб ты был…» — прозвучал голос Курта Кобейна в надвигающейся тьме.
Похоже, здесь было раннее утро. Хмурое пасмурное утро в мире ранней весны или навсегда застывшего одиночества. В воздухе пахло сыростью и запустением. Освещение не менялось уже второй час, словно кто-то неведомый пригвоздил солнце к небосводу, оставив его сокрытым за густой пеленой низко плывущих облаков.
Боливар прижался к обочине асфальтовой дороги напротив обветшалых фасадов двухэтажных домов. Вместо нижнего ряда привычных окон виднелись широкие витрины с давно осыпавшимися стёклами. Их осколки так и лежали на асфальте, покрытые толстым слоем пыли. Должно быть, мне следовало удивиться странности застройки небольшого городка.
Дома из мелкого серого кирпича стояли по левую сторону. За ними виднелось еще несколько улиц, а по правой не было ничего, кроме бескрайнего поля смятой пожухлой травы. Словно кто-то разрубил обычный городок по центральной улице, а потом резко развернул линию разреза в прилегающее поле.