Продолжая бубнить под нос обрывки собственных мыслей, я решил обойти улицу, чтобы дать мыслям время прийти в порядок. Впрочем, солнце начинало двигаться к полуденной отметке, так что бездельно шататься по пустой улице, обливаясь потом, было не самой лучшей идеей.
Вернувшись к Боливару, я застал Вишнякова за приготовлением обещанного плова. Оказывается, пока мы Гариком возились с пристрелкой оружия и разбирались, почему не стоит отправляться на поиски девушки, Володька успел сообразить костер, обложив его по периметру колотым кирпичом. При этом он еще умудрился приспособить на огне чугунную жаровню с крышкой, которую я видел на стеллаже в доме, где мы ночевали.
От костра стало еще жарче, но звук потрескивающих обломков забора и запах дыма действовали успокаивающе. Зато вскрытая банка тушенки и непрерывные напоминания Бабаха о том, что с утра мы недосчитались не только Нат, но и запасов морковной соломки, отзывались ноющей тоской.
Боливар сиял чистотой, насколько это возможно в текущем положении дел. Вовка старательно промыл салон, смыл с бортов большую грязь и даже умудрился наполировать стёкла. Под лучами палящего солнца ярко-оранжевая краска буханки полыхала еще сильней, выделяясь озорным гигантским пятном на фоне пыльных построек и пожухлой травы.
Впрочем, приключения не прошли бесследно и для нашего стального коня. Помимо рваного металла, вспоротого когтями ремехов, в задних дверцах виднелись огромные дыры, пробитые красными трассерами Трэйтора. В крыше и бортах красовались выходные отверстия еще большего размера, которые уже нельзя замаскировать никакой тряпочкой. Удивительно, как пули, или чем стреляло это оружие, не выбили ни одного стекла.
Гарик, по Вовкиному поручению, приволок откуда-то большой лист погнутой оцинковки, и разместил его в тени деревянного навеса ближайшего сарая. После чего разложил на нём все имеющееся у нас оружие вместе с патронами. Я сдал магазины и автомат Гарику, после чего забрался в салон буханки, предварительно скинув обувь. Вовка благодарно кивнул и продолжил с деловитым видом курсировать между готовящимся пловом и «оружейным складом».
Чтобы хоть чем-то занять голову и перестать думать о том, что я уже всё равно не в силах изменить, я взял с приборной доски несколько листков бумаги и шариковую ручку. Она оказалась вполне обычной, выполненной из черного пластика с серебристым колечком посередине, разве что чуть толще, чем те, которыми я привык писать в институте. Впрочем, похоже, этот мир и отличался от привычного мне только незначительными изменениями размеров привычных вещей. Во всяком случае, эротические женщины-модели выглядели весьма узнаваемо.
Усевшись на привычное место, я с горечью подумал о том, что свою прощальную записку Нат составила этой же ручкой и за этим же столиком. Недовольно фыркнув и помотав головой, я всё-таки приступил к составлению свода правил для трех оболтусов, которых черти дернули затеряться где-то во времени.
Мысли путались и никак не хотели складываться во что-то внятное. Но со временем среди множества почеркушек начала прослеживаться некая последовательная мысль. Исчеркав пару листов, я аккуратным почерком переписал итоговый вариант. Похоже, я настолько погрузился в свои мысли, что совсем утратил ощущение времени и пространства. В себя меня привел деловитый оклик Бабаха.
— «Кушать подано! Садитесь жрать, пожалуйста», — процитировал он «Джентльменов удачи».
Я сбил листки в аккуратную стопку, положил сверху чистовой вариант, скомкал черновики и выбрался из машины.
Несмотря на жару, мы жадно накинулись на приготовленное угощение. А всё же было что-то приятное в том, чтобы набивать брюхо горячим, пропитавшимся тушеночным жиром рисом, расположившись под покосившимся навесом из брёвен и разномастных досок в паре десятков метров от костра. Я не знал, насколько Вовкин плов получился хорош по меркам мировой кулинарии, но сейчас это казалось лучшим из всего, что мне доводилось пробовать.
Не успело пройти и нескольких минут, как пот потек ручьем. А чтобы окончательно добить раскаляющийся организм, Володька приволок всем по кружке горячего чая с сахаром.
Разговаривать не хотелось. Мы лишь изредка обменивались дежурными фразами, и лишний раз благодарили Вовку за ароматное угощение. По мере заполнения желудка настроение улучшалось. Похоже, с чувством сытости начинало приходить смирение с тем, что уже ничего нельзя изменить. Футболка и штаны окончательно промокли, и я спросил у Вовки, что еще интересного припрятано в летней сумке.