— Так и будем, — ответила Руфа.
— Но до каких же пор?
— А пока утята на ноги не станут. С недельку, не меньше.
— О боже, пошли мне терпенья! Они совсем одичают. — Елизавета Дмитриевна запрокинула к небу свое блекло-розовое, с желтыми бровями лицо. — Впрочем, что поделаешь? Пусть отец говорит. Пусть Наталья, в конце концов…
Она вздохнула, пожала плечами и, зябко кутаясь в белый шелковый платок, медленно вышла из калитки.
Утиная страда
Прошла неделя. Девчонки из Руфиной бригады совсем измучились. И больше всех замучилась сама Руфа. Она никому не поверяла своих чувств, своих тревог, страхов и опасений. Она каждый день ждала, что бригада взбунтуется и бросит утят — девушки уж очень уставали, до того уставали, что и браниться друг с другом начали. Чуть что не так — кричат друг на друга: «Это ты недоглядела, это ты не сделала!»
Правда, сердились недолго, а все-таки нехорошо. Работать с бранью и с досадой нельзя, работать надо с лаской, с добротой. Даже земля, поле — и то это чувствуют. А здесь — живьё! Утиные детки, птенчики. А деткам, всем детишкам на свете, всегда нужна забота и ласка.
Иногда Руфа украдкой поглядывала то на одну, то на другую подругу — не думает ли бросить все да сбежать? Особенно тревожила ее Женя — ей-то всех труднее, она не привыкла работать, она не умеет не спать, когда нужно, Засыпает, и все, и ничего с ней не поделаешь. Вот и Клава тоже. Лицо у нее унылое, недовольное.
Каждый день Руфа ждала, что Клава подойдет к ней и скажет:
«Ну, хватит с меня, Посмотрела, попробовала. А теперь в Москву, к тетке».
Но Клава молчала. А сдалась как раз та, о ком Руфа и не беспокоилась, — крепкая, плечистая, румяная Катя.
— Не могу, что хочешь делай, не могу. Поясница болит, руки болят, голова болит и спать хочу до смерти.
— Что ты, Катя, — жалобно просила Руфа, — и пяти дней не прошло. Дальше-то легче будет.
— Отосплюсь — приду. А сейчас не могу.
Повернулась и ушла, убежала, чтобы не видеть никого из бригады и не слышать упреков.
Руфа проводила ее мрачным взглядом, сжала свои крупные розовые губы, помолчала, подумала. Справилась, как всегда, в одиночку, с горькой обидой, согнала морщинки со лба и пошла к утятам, будто ничего не случилось.
— Катя отсыпаться домой побежала, — сказала она девушкам, — не выстояла, подкосилась.
— Тоже мне, — презрительно отозвалась Клава Сухарева, — кисейная барышня! А еще комсомолка.
Руфа засмеялась от радости, что именно Клава так сказала. Значит, она-то бежать не собирается…
— Если бы Каштанова ушла, я бы не удивилась, — пожала круглыми плечиками Аня.
Женя, которая возилась с утятами, гневно подняла голову, глаза ее стали злыми.
— А я что — давала повод так думать обо мне? Говори — давала?
— Да я потому, что ты, ну все-таки не как мы… — начала что-то лепетать Аня, — ты все-таки…
— Значит, я хуже вас?!
— Девочки, перестаньте! — Руфа встала между ними. — Ой, глядите, утята водой заливаются.
Пока они спорили, утята набились в поилку и некоторые уже лежали в воде кверху лапами. Все бросились вытаскивать их, принялись обтирать; сушить. Просто глаз нельзя отвести от этих маленьких негодников!
Но хоть и погашена была ссора, у Жени в душе все-таки саднило от обиды: как ни работай, как ни будь стойка и самоотверженна, все равно «ты не как мы»! А о том никто и не подумает, что делается у нее дома, какой раздор у нее с матерью и с отцом — особенно с отцом. Как тяжело у нее из-за этого на душе и насколько ей труднее сейчас, чем им всем! А для чего, все это? Для того, чтобы быть такой, как все, — комсомолкой, а не «директорской дочкой».
«Сами не понимают, так я объяснять не буду, не жалости же у них просить!»
День прошел трудно. Девчата нервничали, сердились. Все устали, хотели спать, хотели вернуться к нормальной человеческой жизни, хотели жить так, как жили до сих пор: на ночь ложиться в постель, днем работать, а вечером принарядиться и отправиться в клуб. Уже бродили неясные разговоры — вон, Катя собралась да и ушла, не мучается, как мы… Ну, и не выстояла, ну, и подкосилась — а что, из комсомола исключат, что ли?
И кто знает, что сталось бы с бригадой, если бы не Руфа.
— Девочки, еще немного потерпеть! — уговаривала она. — Еще денька два-три, смотрите, они уже на ножках крепко стоят. А растут-то как заметно. А хорошенькие-то какие!
Иногда потихоньку кивала на Женю:
— Посмотрите на нее — все-таки избалованная, работать не привыкла, а не сдается, не жалуется. А что же мы-то?
И оттого, что Руфа никогда не теряла спокойствия, и оттого, что не забывала вовремя распорядиться насчет кормов, и оттого, что была всегда весела и дружелюбна, девушки держались около Руфы и бригада не распалась.
И каждая думала — ну еще, еще немного, дня три, потом уже будет легче, и вздохнем свободнее, и жизнь наладится.
На шестое утро Женю разбудил чей-то плач. Она открыла глаза, прислушалась.
Плакала Аня.
— Ой, ой! Целых восемь штук. Мертвенькие, совсем мертвенькие!
— Ну, значит, ты их не разгребла, — кричала Клава Сухарева, — уснула, наверно! Дежурная тоже! Заработаешь с такими!
— Как не разгребла? Все время разгребала.
— Восемь штук! — тоненько охнула Фаинка и тоже заплакала: — Ой, бедненькие! Ой, маленькие…
Женя вскочила и ринулась в птичник. Девушки стояли вокруг мертвых утят, бранились и плакали. Только Руфа молчала, нахмурив светлые брови.
Женя нагнулась, потрогала утят. Упругий пух был неживой, холодный, крошечные перепончатые лапки беспомощно вытянулись, глазки закрылись. И Женя неожиданно для самой себя всхлипнула.
— Почему? Ну почему же они погибли?
— Звонила сейчас Пожарову, — сказала Руфа, — пускай придет, скажет. И как это мы недосмотрели, простить себе не могу.
Женя после того откровенного разговора не видела Пожарова. И сейчас ей подумалось, что в последнее время у них с Пожаровым дороги что-то не встречаются. А как это случалось раньше? Идет Женя вправо — и Пожаров тут. Идет Женя влево — и Пожаров здесь… А нынче по телефону вызывать его нужно. Неужели он что-нибудь все-таки понял? Хорошо бы! И не лез бы к ней больше, и не мучил бы, и с матерью не вынуждал бы ссориться.
— Бедные, бедные, маленькие! — Женя взяла в руку мертвого утенка. — Прямо терпенья нет, как жалко…
Пожаров подошел к ней своей мелкой, неслышной походкой.
— Если бы мне когда-нибудь сказали, — начал он с усмешкой, — что Женя Каштанова, гордая девушка, перед которой жизнь так широко раскрывает двери, будет стоять и плакать над мертвым утенком, которому грош цена, я никогда бы не поверил, не смог бы поверить. И вот — факт!
— Если бы вы его кормили целую неделю, да вылавливали из поилки, да грели бы, так и вы заплакали бы! — сверкнув на него глазами, запальчиво ответила Женя.
Пожаров засмеялся:
— А глаза-то у вас действительно желтые.
— И не грош ему цена! — закричала Клава. — Он бы вырос, так уткой был бы. А утка грош, что ли, стоит?
— При чем тут грош! — плакала Аня. — Жалко ведь.
— Мы ведь обязательства взяли, — напомнила Руфа. — Нам каждый утенок дорог. Как же вы так?
— Ну, а что тут с ними? — Пожаров перевернул одного утенка, другого, третьего…
— Если они вот так у нас ни с того ни с сего погибать начнут, тогда и браться было нечего, — продолжала Руфа, — значит, не сумели, не поняли чего-то…
— Вы всё поняли и всё сумели. — Пожаров поднялся и вытер руки пучком соломы. — Вы тут ни при чем. Утята попались негодные — видите, пупки у них черные. Эти все равно жить не смогли бы. Просто яйца были авитаминозные.
— Значит, мы не виноваты? — встрепенулась Аня, вытирая глаза.
— А все-таки: почему они такие получились? — допытывалась Руфа. — И неужели этот отход обязательный? И неужели этого предусмотреть нельзя?
— Предусмотреть? — Пожаров пожал плечами. — Отчасти можно. Есть такие бригадиры-энтузиасты, которые на инкубатор бегают, смотрят, какие яйца для них закладываются, не попалось бы авитаминозное…