«Если бы он знал, что я стою тут и смотрю на него!» — с тоской думала она. Но то, что хоть издали увидела его, сделало этот день праздником…
Теперь, когда стало больше свободного времени, можно было позаботиться о своей внешности. Женя попросила тетю Наташу сшить ей комбинезон.
— Знаешь, такой синенький сатиновый комбинезончик, чтобы со всякими кармашками, с молнией. Это очень красиво — на работу ходить. А то ну в чем же? В платьях — неудобно, в плохом — некрасиво, в хорошем — жалко. И холодно ночью. А штаны эти лыжные… Пфи!
— Тьфу на твои лыжные штаны. Безобразие одно.
— Вот и я говорю — одно безобразие. Я их не надену больше. Только людям на смех. А если бы комбинезончик — и тепло и красиво. Правда, тетя Наташечка?
— Конечно, правда.
— Значит, сошьешь?
— Да ладно уж. Женя вскочила:
— Ура! Бегу за сатином. Где мама?
— Вот она — мама, — важно сказала Елизавета Дмитриевна, входя на терраску из сада, — наконец-то и маму вспомнили. Очень хорошо, что ты дома, — пора поговорить по-человечески.
— Мама, ну подожди ты, все какие-то разговоры у тебя. Дай мне денег, я за сатином…
— И у меня и у отца к тебе разговор, — прервала Елизавета Дмитриевна. — Я бы и сама могла поговорить с тобой. Но я ведь для тебя не авторитет.
Отец был дома. Елизавета Дмитриевна позвала его, и Савелий Петрович, к удивлению Жени, без всяких отговорок оставил свои дела и вышел к ним на террасу.
— Э! Вот как — все в сборе, оказывается. В кои-то веки повидаешься наконец со своей семьей. Одним семья дышать не дает, а тут рад до смерти, если свою собственную дочку повстречаешь.
— Я пойду, — поднялась было Женя.
— Как это? — Мать решительно преградила ей дорогу. — Как это — пойду?
— Мне же в магазин нужно сбегать… Тетя Наташа…
— Опять — тетя Наташа. Ты, Наталья, кажется, ни о чем не думаешь и ничего не соображаешь.
— Да где уж мне! — Тетя Наташа махнула рукой. — Кабы соображала, давно бы меня здесь не было… Кваску принести? — обратилась она к Савелию Петровичу.
— Кваску, кваску, Наталья Дмитриевна, — Савелий Петрович, все еще потирая руки, ходил по террасе, — в такую жару кваску — ох, хорошо.
«Ну, чего тянут? — с тоской думала Женя. — Решили выяснять отношения, так выясняли бы».
Видно, эта же мысль томила и Савелия Петровича. Кроме того, его ждали дела.
— Так что же, дочка, — начал он, наливая в стакан квасу, — к чему же ты пришла в конце концов? Что думаешь делать, как жить?
Женя пожала плечами:
— Поработаю в совхозе… Поступлю на заочное. А года через два мы с Руфой…
— Опять с Руфой! — охнула Елизавета Дмитриевна. — Она хорошая девушка, но…
— …поедем учиться, — продолжала Женя. — Анна Федоровна сказала, если хорошо себя на работе зарекомендуем, то партийная организация поможет нам поступить в вуз.
— Так, — Савелий Петрович иронически усмехнулся, — Анна Федоровна и сюда вплелась. Ясно.
— Женя, — предупреждающе сказала Елизавета Дмитриевна, — имей в виду — ты потеряешь Пожарова. Он мне намекнул, что его жена-утятница не устраивает.
— Что?! — Женя вскочила, глаза у нее засверкали. — И этот еще тут? Так вот скажите ему, что я останусь утятницей. Да! Да! Останусь у-тят-ни-цей. Именно так я и решила. И прошу вас обоих — не упоминайте при мне его имени.
И вообще, я больше этих разговоров слушать не хочу и не стану.
И она быстрым, твердым шагом ушла с террасы. Забыв о сатине, побежала к Руфе.
Озеро встретило ее мирным сиянием воды и негромким утиным разговором. Тускло-зеленые камыши неподвижно склонялись к воде. Островок с березами и липами, отчетливо повторяясь в озере, проложил чуть не до самого берега свою прозрачную зеленоватую тень, в которой гасло слепящее полуденное солнце.
По берегу от кормушки к кормушке ходила Руфа. Утята, уже совсем беленькие, лишь с желтым оттенком на шейках, переваливаясь, спешили к кормушкам, смешно шлепая своими розовыми лапками. Руфа ласково разговаривала с ними: «Скорей, скорей, мои лапки. Скорей, скорей, мои ути. Вот какие они у меня стали умные! Вот какие они у меня стали большие!»
Женя чувствовала, как эта мирная тишина, и этот ласковый говор, и эти маленькие, доверчиво бегущие за Руфой уточки — все это, уже привычное, знакомое, успокаивает ее душу.
Руфа увидела Женю, остановилась. Она глядела на нее из-под голубого шарфика, тревожно приподняв выгоревшие на солнце брови.
— Ты чего? Случилось что-нибудь?
— Случилось, — ответила Женя. — Жених от меня отказался.
— Ну?! — весело удивилась Руфа. — Неужели у него до ума дошло?
— Руфа, подумай, ему, оказывается, утятницу не нужно. А я-то дура, я-то думала, что он и в самом деле меня любит. Еще жалела его иногда. А? Ты подумай!
Руфа откровенно смеялась и радовалась.
— Да чего же ты злишься? Это же счастье для тебя. Такой дурак у тебя столько времени на дороге стоял. Да что ты! Развеселись же.
Женя на секунду задумалась. Потом брови ее разгладились, и она принялась хохотать вместе с Руфой.
— Жених от твоей подруги отказался. Вот, Руфа, как моя жизнь-то начинается. Жених отказался. Ой, помираю…
Женя хохотала от всей души, как смеются счастливые, освободившиеся от душевной тяготы люди.
— Знаешь, и у меня камень с души, — наконец притихнув, сказала Руфа. — Я все боялась, что ты не выстоишь, сдашься. Может, и от Москвы в горячке отказалась. Может, пожалеешь. Уговорят тебя…
— Нет, Руфа, нет. — Женя покачала головой. — От Москвы я не в горячке отказалась. В этом я не раскаюсь. Если ехать — так всем ехать, оставаться — так всем оставаться.
Руфа взяла ведерко с кормом:
— Одно только жалко, что осталась ты со зла, не потому, что хотела…
— Да ладно! — Женя выхватила у нее ведерко. — Скажу правду: за работу эту со зла взялась, но ведь не обижу я этих лапчатых. Иди отдохни, я сама накормлю.
И, осторожно шагая среди толпящихся утят, Женя пошла с ведром к следующей кормушке.
Зореванье
Это было ее первое ночное дежурство.
Женя давно уже научилась составлять рацион, готовить зеленый корм, обращаться с кормодробилкой и с кормомешалкой. Научилась ходить осторожно среди толпящихся под ногами утят, разносить по кормушкам корм. Зоркие глаза ее умели сразу заметить загрустившего почему-либо утенка, — Женя ловила его и относила в отдельный загончик, к слабеньким, чтобы подкормить, полечить… Теперь она уже и не так уставала и совсем не путалась в кормах, как в первые дни.
Вскоре она явилась на птичник в новом синем комбинезоне с белой строчкой и белыми пуговицами. Чувствуя себя ловкой и стройной, с удовольствием расхаживала по птичнику, не избегая случая и по совхозу пройтись. Это ведь тоже наряд, хоть и не праздничный, а рабочий.
«Ах, тетя Наташечка, как ты все умеешь сделать и как же ты все понимаешь!»
Не прошло и недели, как вся их девичья бригада — «ути-ути» — оделась в такие же яркие, хорошенькие комбинезоны. Потом еще Руфа придумала повязывать на шею свой голубой с розами шарфик — это вышло кокетливо и красиво. Вслед за ней и все в бригаде завели себе разные шарфики, белые воротнички, цветные платочки в кармашек на груди… Все чувствовали себя ловкими и нарядными, и это чувство создавало и поддерживало на утином берегу хорошее, праздничное настроение.
Прослышав о таких причудах, на птичник заглянула Вера. Она вошла, молча и осуждающе поглядела на веселых, нарядных девчонок.
— К чему это? — сказала она, чуть выпятив нижнюю губу и покачав головой. — Работа есть работа. Тут наряжаться некогда, да и не к чему. Через два дня все грязное будет,
— А мы выстираем, — спокойно ответила Руфа, — выгладим и опять наденем.
— Форсите всё. Работать некогда будет, если так-то форсить.
— А у нас работа от этого не страдает. Мы в две смены работаем, время есть.
— Да разве у вас работа? — Вера пренебрежительно усмехнулась. — Дом отдыха у вас, а не работа. Мне вот наряжаться некогда.
— А почему же не работа? — слегка обиделась Руфа. — Мы свои обязательства выполняем. Надеемся, что выполним до конца, сколько обещали — сдадим.