«И этот человек был бы со мной рядом, всегда, всю жизнь! И так же рассказывал бы мне о своих успехах… О!»
Женя передернула плечами. Она медленно шла по берегу, прислушиваясь к тишине, к хрусту песка под ногами, а думы текли своим чередом, ничем не прерываемые. Она перебирала в памяти все эти маленькие, но такие важные в ее жизни события последних дней, разговоры, споры, скандалы дома… Недоумение, обида сгущались в ее душе. Мысли опять вернулись к отцу, к Пожарову.
«Ну, я не поняла этого человека сразу. А отец? С мамы спрашивать нечего. Но отец? Значит, ему все равно, за кого мне выйти? Лишь бы выйти?»
Да ведь нет же, нет. Этот человек ему нравится! Они «хорошо сработались». Но как же так? Пожаров раскрылся перед Женей так ясно и просто, как стекло, которое притворяется алмазом, а потом повернется какой-то гранью, и ты отчетливо видишь, что это стекляшка. Женя видит это, а отец?.. Неужели он, такой умный, такой проницательный человек, ничего этого не видит? Быть не может! Но если видит — почему принимает его, почему держит около себя, почему даже свою единственную дочь хотел бы отдать ему?.. Ему с Пожаровым удобно? Пожаров никогда не уличит его в беспринципности? Не уличит. А почему? Потому что сам такой же…
Женя отмахнулась от этих мыслей. Страшно было додумать все до конца.
«А если бы к отцу пришел тот… — Женя грустно покачала головой. — Я знаю, что он никогда не придет, я это знаю. Но, если бы… Что сказал бы отец?»
Подумала, представила себе эту встречу… Нет, ничего не вышло бы. Отец всегда отзывался о нем с пренебрежением. Он даже не хотел утверждать Арсеньева на работе. Женя помнила, как жестко, с каменным лицом сказал он тогда: «Мне этот человек не внушает доверия — болтлив и развязен». Женя узнала после, что Арсеньев выступил на собрании и обвинил отца в бесхозяйственности. Это ее-то отца, который считался лучшим хозяином в районе…
«Клуб ему, видите ли, не понравился, — раздраженно рассказывал отец, — не клуб, а забегаловка. Так и сказал. Директор — то есть я, — видите ли, малограмотный, не понимает, какое значение имеет клуб в селе. Это, видите ли, и политическая ошибка, и хозяйственная!»
Как тогда негодовала Женя на этого зазнайку Арсеньева. Кто он такой, что посмел так говорить об ее отце? А теперь? Как самого большого праздника теперь ждет она встречи с Арсеньевым…
В камышах что-то сильно плеснуло. Женя вскинула голову, прислушалась. «Не выдра ли?»
Недавно Никанор Васильевич рассказал, как однажды на озере появилась выдра. Ухватила утку за ногу и тянет под воду. Утка кричит, бьет по воде крыльями, а вырваться не может. Птичница, как была в платье, бросилась в воду, отняла утку. А то ищи потом, куда девалась утка? Утку отняли, выдру застрелили.
Но может, эта выдра на озере не одна?
Женя долго стояла на берегу, напряженно прислушивалась.
Вода по-прежнему была тихой и неподвижной, и затонувшие звезды дрожали и переливались в ней.
Тревога прошла. И Женя со страхом почувствовала, что ей хочется спать, что голова тяжелеет и клонится вниз и что веки сами собой опускаются на глаза. Если бы только сесть и посидеть немножко на разбитой колоде, прислонясь спиной к стволу старой ивы… Ведь Женя не собирается пойти в кладовую и улечься там на мешках, как бывало. Ах, и хорошо же спалось тогда!
«Я тебе дам — в кладовую! — пригрозила сама себе Женя. — Я тебе сяду на колоду! Я тебя знаю, тебе только прислониться к чему-нибудь — и прощай до утра! И что же это за сон такой у меня? У людей вон бессонницы бывают, а тут прямо валит с ног, да и все! Прямо болезнь какая-то. Прочь, прочь, не хочу спать, не буду спать!»
Женя принялась махать руками, прыгать на одной ноге, делать гимнастику… Немножко разогнав сон, отправилась в кладовую составлять корм.
Здесь, при сумеречном свете маленькой электрической лампочки, среди теплых запахов жмыха, соломы и привядшей рубленой зелени, сон снова подкрался к ней, начал одолевать.
Руки стали какие-то чужие, на плечах повисла тяжесть, в глазах начало что-то мелькать, что-то грезиться…
— Нет, врешь, не одолеешь, — прошептала Женя, еле шевеля непослушными губами. — И не сплю я вовсе… А тут сразу сны… Это нечестно, чтобы сны… когда глаза открыты. У меня же глаза открыты.
Женя привалилась к тугому мешку с комбикормом, но сейчас же отпрянула от него, будто обожглась.
«Спать, сонная тетеря? А если лиса? А если енот?»
В совхозе много рассказов ходило об этом странном звере. Сам, как собака, уши круглые. А встретишься — не испугается. Идет прямо на человека, и все. А не убежишь — начнет кусать.
И тут опять закричали утки.
Женя бросила мерку, в которую уже зачерпнула костяной муки, и в два прыжка вылетела из кладовки. Утки вышли из-под навеса, они тревожно сбивались в кучки, пытались куда-то бежать и кричали, кричали… Увидев Женю, бросились к ней, хлопая крыльями, — словно белая метель поднялась в загоне. Отовсюду — из-под навесов, из-под кустов — тысячи уток бежали и бежали к Жене, кричали, что им страшно, звали Женю на помощь, требовали ее защиты!
— Ну, кто вас? Кто вас? — спрашивала Женя, оглядываясь по сторонам. — Ну, чего вы испугались? Ведь я же здесь, я здесь. Да разве я дам вас кому-нибудь в обиду?
Никого не было. Утки, столпившись вокруг Жени, все еще жаловались, поглядывая на нее черными бисеринками глаз, и наступали ей на ноги своими смешными широкими лапками. У Жени раскрылось сердце.
— Эх, вы, — сказала она, — ко мне спасаться бежите?
И такой нежностью к этим робким существам наполнилась ее душа, что захотелось их всех захватить в руки, погладить атласные белоснежные перья, поцеловать маленькие белые головки, погреть в ладонях оранжевые босые лапки…
— Эх вы, — еще раз усмехнулась она, — а никого и нет, ничего и не случилось.
В это время из-за старой колоды выбежала собака. Она остановилась, подняла острые ушки и нерешительно завиляла хвостом. Это был рыженький Руфин Орлик.
— Ах, вот в чем дело, — сказала Женя, — значит, все-таки у нас гости! Ты что, Орлик, думал, что Руфа здесь? А Руфы нет, Руфа дома. Неужели у тебя никакого чутья — бежишь себе, да и ладно. Смотри, как ты моих уток взбаламутил, а? Ступай-ка домой, отчаливай.
Проводив Орлика за калитку, Женя вернулась к озеру. Тут она увидела, что пропустила какие-то очень важные минуты и не заметила, как звезды погасли в воде, а у противоположного берега, среди камышей, возникла светлая полоска зари.
— Светает! — радостно удивилась Женя.
И счастливая тем, что сумела продежурить всю ночь и ни разу не уснула и что ночь прошла так благополучно, обернувшись к уткам, деловито сказала:
— Сейчас кормить вас буду.
И утки поняли.
«Да, да, — закричали они, начиная ковылять вокруг кормушек, — корми скорее, мы уже проголодались, часа три совсем не ели ничего!»
Женя разнесла корм. Сон развеялся, работалось весело, легко. Она чувствовала, что в сердце родилась какая-то новая радость, которая заслонила тяжелые раздумья последних дней и согрела ее. Что произошло в ее жизни?
И вдруг поняла — сегодня, в своем ночном дежурстве, у нее раскрылась душа для той работы, которую она делает, она поняла, что, как это ни странно, начинает любить своих уток. Как они бросились сегодня к ней, ища защиты?
«Они — живые, к ним нельзя без любви…» — сказала однажды Руфа. Только сегодня ночью Женя поняла глубокую, сердечную правду этих слов.
Погожее утро бодрило, хотелось петь, отбросив все, что омрачает душу. Женя сбежала к берегу, сбросила туфли, вошла в розовую, еще холодную воду.
— Хорошо!
Приглядевшись к своему отражению, разбила его ногой. Она не нравилась себе: и глаза какие-то раскосые, и шея тонкая, и нос не поймешь какой — не то гриб, не то картошка…
— Ну и ладно! А не все равно? — проворчала Женя и принялась умываться.
Она плескала себе в лицо полными пригоршнями студеной воды, огнистые брызги далеко разлетались кругом, и сквозь эти брызги Женя видела: утки осторожно спускаются с берега и плывут, чуть шевеля лапками, сами розовые, по розовой заревой воде.