Нет, уж этого царенка-князенка никто у нее не отнимет…
Под окном прошел кто-то к заднему крыльцу, Женьку звал — Лизавета Пудова, что ли? Чтой-то она? Никогда никуда не ходит от двора, а тут…
Алевтина прислушалась. Женькин голосок звенел, но глуховато. Хлопнула дверь на кухню, и Женька вскочила в комнату оживленная — вот-вот рассмеется с какой-то радости.
— Мам! Там тетя Лиза кролика принесла. Я возьму.
— Да у нас есть мясо, а в воскресенье утку зарежем.
— Да нет, не резать! Живого! На раззавод. Я его в корзинку посадила. Ящик хороший Юра привез, Зоя дала в магазине, только сеточку поставить с одной стороны. Опять тряпками обвешала кровать? Пусть ребенок воздухом дышит — тебе бы все парить! — И сорвала пеленочки, которыми Алевтина загородила ветреную, казалось ей, струю. — Да иди ты, он спит давно. И соску вынь, неправильный прикус будет!
На дворе у нового штакетника, отделившего огород, стояла Лизавета и улыбалась краешком рта, как всегда.
— Принесла вот маточку, заводите, — сказала Алевтине. У деда никогда столько не было, как сейчас у меня, — шестьдесят штук или семьдесят. Так получилось, я и не думала, окрольчилась одна — десять штук, другая десять, третья девять. Мене восьми не приносили. И сейчас две самки вместе сидят — у одной десять и у другой восемь, как буду разъединять — не знаю, надо еще клетки. Ну ничего, только до осени. Половину живым весом сдам. Той осенью Борис Николаевич на шестьсот десять рублей сдал, а Боканов телку на шестьсот. Вот тебе и кролики. У него все по двенадцать килограмм были. А все оставлю, иначе зимой пропадешь, будешь сидеть — в окно смотреть, и окно-то заморожено. А то все к ним встанешь, выйдешь.
— Ой, а мы-то что с ними делать будем? Я уж и не знаю, захочет ли Юра? Это кто на пенсии, — сомневалась Алевтина. — А то и корова у нас, и теленок, поросенка хотели взять для них.
— Скажу — и захочет, — заносчиво сказала Женька, — надо же на ноги когда-нибудь становиться, от них видишь какой доход?
Самочка вся белая со светящимися розовыми ушами ерзала в продолговатой грибной корзинке, быстро-быстро подергивала розовым носом.
— Ну, как знаешь. Хозяйство вести — не портками трясти. И ребенок у тебя. В техникум собираешься поступать, будешь ездить туда-сюда, то на экзамены, то еще зачем. А все на мать! Юра — он тоже не двужильный.
— Да мы молодые, мама! Подумаешь, какая работа: накосить им или нарубить чего — мне тетя Лизавета все уже рассказала.
— У тебя на дворе-то как хорошо стало, — кивнула ей Лизавета, считая дело оконченным.
— Цветы развожу. Вот флоксы у тети Катерины Воронковой взяла. А это календула — быстро разрастается. Мне еще лилию красную хочется. А весной георгинов насажу, уж я знаю, где взять, видела в Центральной — у нас тут ни у кого таких нету. Пойдем покажу, какой курятник Юра сделал. Цыплят привез — под сетку посадила, уж и не знаю, выходятся ли, поздно очень…
— Тебе Вера-то пишет? — помолчав, спросила Лизавета Алевтину про свою невестку.
— Пишет, — выжидающе поджала губы Алевтина, а сама думала: «Эва, хватились Веры, и кролика принесла, а то молока жалели, думали — пропадет без вас, а она уже в Красногорске квартиру зарабатывает».
Вера Пудова еще весной рассчиталась с почтой, уехала на оптический завод, приживается там как-то.
— Очень девчонку поглядеть хочется, — вздохнула Лизавета.
— Растет девчонка, чего ей. Вылитый Серега.
— Конечно, растет… Вера замуж не собирается?
— Не знаю, не писала.
— А чего там про Рыжухина-то Петра слыхать? — оживая, поинтересовалась Лизавета. — Людмила-то Филатова теперь с тобою работает?
— Со мной. А чего про него теперь, глупенького, услыхать можно — страсти господни.
— У меня дед какой-то плохой стал. Возьмет меня за руку и жмет, жмет: «Ты, говорит, не уходи, посиди со мной». И ругались, и дрались — все было, а сейчас так жалко…
— А мы баню думаем ставить, — сказала вдруг Женя, поднимая крошонку с крольчихой. — Как без бани? Поросенка заведем — ему варить надо, а на газу разве можно, весь дом спаришь. А в бане на печечке я все делать буду, и постирать там хорошо…
С удивлением слушала Алевтина у Женьки свои интонации. Свою манеру рассуждать. И мило, и смешно ей было, и чего-то боязно — хозяйкой становилась Женька. «Строгость-то от отца в ней», — подумала Алевтина и поспешила в дом. Как-то все больше разграничивала она себя и Женьку.
Мальчик снова ворочался, что-то все же было не так. Говорила Алевтина — водички через скобочку пролить, эта Марфа со своим языком может и вредное сотворить. Пошли-то они с этим воспитанием! Еще маленько — и будет сама командовать.