И это оказалось странно: не виделись столько лет, а встретились с желанием предельной откровенности, на которой расстались. Ольга неожиданно осознала, что ни с кем не бывала так откровенна, как с Верой.
— Он женат, Верушка.
— Я поняла. Она звонила, он бегал, какие-то примочки детям доставал. Лобзик показывал — Ванечке купил.
— Дети не остановят.
— Мальчику отец нужен, Оля.
— Девочке, между прочим, тоже нужен отец. У меня девочка росла. И выросла.
— Мальчику больше.
— Да что вы взялись меня воспитывать!
— Кто еще?
— Есть одна…
— Я ревную, Олька!.. — И осторожно и ласково Вера спросила: — И ты с таким багажом… хочешь туда?
— А что?
— Да там вдесятеро спросится с тебя. Уж я повидала, поверь. Ну, ты только представь: она же пойдет писать, требовать. Двое детей и такое зыбкое у нее положение… Что поднимется! Нет, не надейся… И разве ты сможешь уехать отсюда? — кивнула она неопределенно в окно.
— Ты не понимаешь — могу.
— Олька?! Функционерка несчастная!
Ольга расхохоталась. «Функционерка несчастная»! Она смеялась, а «функционерка несчастная» почему-то погнала мысли, смешала, запутала их. Черт знает что. Может, и возможно женское счастье… «заслуженное»!.. если сорваться и удрать без оглядки. С Филатовым. Скажем, на Магадан…
Она с удивлением прислушивалась к себе.
— Ну скажи, ответь! — не отступала Вера.
— Ты знаешь, — сказала Ольга, впервые со времени встречи улыбнувшись доверчиво, и смугло-загорелое, темноглазое лицо засветилось лукавством. — Игорь — он как-то умеет появляться вовремя, он всегда появляется вовремя. А ты — дело его рук.
— Олька! — Вера вскочила, налетела, обняла, сжала, обдав знакомым теплом и опять-таки давним ощущением надежности.
Она пошла по кабинету, оглядывая стены, обстановку, впечатывая шаги в пол.
— Я хотела бы все посмотреть, со всем познакомиться.
— Я дам тебе этот гроссбух, — протянула Зимина книгу в красном коленкоре. — Изучай на здоровье! До утра все поймешь о нашей многокрасочной жизни. Я попрошу ввернуть тебе лампу посильнее.
Вера посмотрела обескураженно.
Ольга отвела глаза:
— В общежитии у нас приятная обстановка. — И устыдилась: — Не обижайся, Верушка. Завтра уж ко мне, ладно?
— Он приедет к тебе сегодня? — Нет, Вера не обижалась, она поняла. — О чем тогда речь? А завтра…
— Завтра я за тобой приеду. Прямо с утра.
Окна заволокло сумраком. «Неужели дождик?» — озаботилась Зимина.
Задлинькал, зазвенел телефон.
— Что же я в райком-то? Ну, пропала! — Она подняла трубку и узнала голос знакомой секретарши.
— Ольга Дмитриевна? Серафим Антонович вас просит…
Светлана накрыла на стол, как всегда, на кухне — у нее все было готово. От рыжего борща в тарелке пар плыл в лицо Ольге.
— Устала сегодня? — спросила Светлана, намазывая хлеб маслом и подвигая.
— Зачем ты мне масло?
— Ешь. Организм должен ежедневно получать масло и сахар, эти дурацкие ограничения только нарушают обмен, — она говорила назидательно и требовательно-резонно — будущий доктор проклевывался в ней. «Или просто она дочка моя?» — Ольга насмешливо косилась на Светлану.
Когда-то Ольга была такая же тоненькая. Ну нет, поплотнее, конечно. И лицо у Светланы поуже. Волосы завивала мелко, как мать, но они у нее до плеч, получалось нечто экзотическое. Неужели это нравится мальчикам? Ольга желала, чтобы Светлана нравилась, хотя со страхом думала, что дочь может когда-то покинуть ее. Пока у них отношения доверительные.
— Была в горкоме? — спросила Светлана, так и не дождавшись, что мать заговорит.
— Нет, обговорили по телефону.
— И что?
— Сказала — надо маленько погодить, еще не решила.
— Значит — ты решила! Ну конечно! Мы же вчера окончательно договорились, мама?! Будешь тащить совхоз, пока не сковырнешься! Неужели тебе не надоело, что у нас нет дома? Разве это дом? Тебя нет — и дома нет.
— А очень ли он нужен? Тебя еще не будет столько лет. А приезжаешь — это твой дом, доча, с меня достаточно.
— Приходится так говорить, — поникла Светлана.
Кое-как она доела ужин, спросила:
— Мамуля, я на танцы — ладно?
Ольга посмотрела внимательно: естественно, у дочери своя жизнь. А может, дочь знала, что приедет Игорь?
— Никто не звонил? — спросила она.
— Нет.
— Иди. Только недолго, я всегда так волнуюсь. — Конечно, конечно, у нее своя жизнь…
— Ты же знаешь, меня проводят.
Она знала. Это и успокаивало, и настораживало.
Светлана стала наряжаться, красить свои милые глаза, то есть портить их, делать старше и опытнее.