— А крыса эта — наш Короста, Питер Петтигрю, — эхом договорил Рон.
— И? — скорбно подтолкнул меня Гарри, зная, что я не договорил.
— Ну я и того… обиделся. Обиделся на него за то, что он выбрал крысу, а не ребёнка, и превратил его в собаку навсегда, вернее, заморозил в той ипостаси, в которой он ускакал за пасюком… — тут мне совсем стало тошно, и я попытался исправиться: — Но если ты хочешь, я найду его и постараюсь превратить обратно. Попробую…
Гарри поморщился, а Драко забрюзжал:
— Говорила мне мама, что старший из братцев совсем на голову отбитый, никогда не повзрослеет, вечно у него вжик на уме и винт в заднице вместо шила!
— То есть он точно идиот? — с надеждой спросила Гермиона.
На это ни у кого не было однозначного ответа — Сириуса никто не знал, а врать не хотелось. Лично я полагал, что да — он идиот. Ну убили друзей, ну предатель рядом, ну и что с того? По-человечески ты должен был позаботиться о ребёнке, а не бросаться в погоню очертя голову. Ведь после тебя в разрушенный дом ещё три человека зашли, и один из них взорвал дом, малыш тогда просто чудом не погиб, получил лишь царапину на лбу. А если бы меня не было? А если бы мародеры ворвались, поживиться чем-нибудь? Мародерам только дай повод — вмиг обчистят, всё ценное вынесут, и детей в том числе, чтоб продать или в котле сварить… От обстоятельств зависит.
Вот такой разговор произошел у нас в один из весенних дней перед экзаменационной порой. Потом, после сдачи экзаменов, дети отправились домой на летние каникулы. На вокзале нас с Гарри ждал сюрприз — рядом с Верноном стоял черный пёс. Ну я-то сразу его узнал и вмиг насторожился, чувствуя подвох, а Гарри страшно удивился — дядя Вернон и собаки как-то не сочетались.
— Ух ты! Это кто?
— Ровер, — пророкотал дядя. — Списан по ранению, на пожаре на него балка рухнула, собачьи душеправы решили, что он больше не пригоден к службе, а по мне, так это ерунда — пёс храбрый и мог бы ещё поработать. Его по телевизору показали, устроили псу последний шанс, обратились к населению за помощью — подарите собаке новую жизнь, так, мол, и так, пёс немолод, только одна дорога и осталась у него — к усыплению.
— А… — только и сказал Гарри, смутившись, робко подергал пса за ухо. — Ну привет, Ровер.
Черный волкодав застенчиво хлопнул хвостом по мостовой и переступил передними лапами. Я продолжал сверлить его недоверчивым взглядом — что-то ты мне не нравишься. Недавно ведь у нас разговор о тебе шел, и ты тут как тут, как говорится — помяни черта… Осторожненько прошелся по краю песьего сознания — ну-ка, о чем ты думаешь, подозрительная псина?.. Оу… не пёс, а сплошные эмоции: безграничная радость, смешанная с тихим счастьем увидеть крестника живым и здоровым, глубочайшее сожаление от разлуки и сильное, искреннее раскаяние за все допущенные ошибки. И чистое, горячее желание исправиться. Последнее мне понравилось особенно — вот это правильно, вот тут ты молодец, попробуй исправить, если получится.
Осталось порадоваться тому, что Гарри не знает, в какую именно собаку превратился Сириус Блэк, кажется, я об этом не успел его просветить. Ну и пусть, не хочу, чтобы Гарри узнал, кто этот пёс. Пока не хочу. Вот посмотрим на его поведение, тогда и подумаем.
Дома Гарри вел себя, как лунатик: оцепенело таращился на дверные косяки и притолоки, мог застыть на целый час, бездумно глядя в потолок, и с каким-то обалдением смотрелся во все зеркала. Встревожившись, я и его просканировал — ну мало ли… Оказалось, пацан отвык от обычного дома, малогабаритного по сравнению с огромными помещениями Хогвартса. На Пасху он так же себя чувствовал, как будто приехал с другой планеты. А в зеркалах он, оказывается, себя искал, потерянного. Я аж в затылке почесал — что у детей в головах творится?
Но вообще-то должен признать, мальчишка сильно изменился за прошедший год. Тоненький цыпленок с милыми щечками превратился в тощего недоноска с длинным носом и непомерно вытянутыми руками, которые теперь висели вдоль тела как плети. А к лету ещё и прыщи выскочили, отчего он окончательно испортился — стал вредным и сварливым.
Дадли, кстати, тоже укрупнился: вместо полного круглощекого медвежонка, которому я ещё в прошлом году умилялся, перед нами предстал, да простят меня Петунья с Верноном, бугай. Толстый-претолстый, так и казалось, что он решил догнать и перегнать по толщине собственного отца. На лице, ставшем похожим на кнедлик, россыпь жутких прыщей-переростков, которые не умещались на завоеванной территории и налезали одна на другую. Я озабоченно оглядел Петунью, вроде нормальная мать, а так своего ребёнка раскормила…