А вот разъяренный гиппогриф явился для него абсолютным сюрпризом. В маггловских школах как-то не предусмотрено проводить занятия по защите от атакующих орлов. Так что Гарри действительно напугался, когда из леса выскочило нечто огромное, серое, гремящее перьями и орущее дурным голосом, перепуганный глаз не сразу донес до мозга картинку в целом, а только отметил, что к ребятам несется орел верхом на коне. Так, по крайней мере, понял вздрюченный мозг. Потом-то пришло осознание и удивление: о, ничего себе — оказывается, это был гиппогриф!
И не к детям он рвался, а к замку… Студенты лишь по чистой случайности оказались на пути у монстра, озверевшего от концентрации зла, исходящего от Люпина. Хотя, казалось бы, с чего? Ведь Люпин сейчас был человеком, луна уже неделю как убывала, и Ремуса в данный момент даже лошади не боялись. Это заметил и Хагрид, о чем и доложил прибывшей по вызову комиссии.
— Не понимаю… Из всех гиппогрифов, обитающих в Запретном лесу, один Клювокрыл и взъелся на Люпина. Остальным-то пофиг, пасутся себе, на кроликов охотятся…
Члены комиссии отмахиваться не стали, а прислушались и задумались, а подумав, не стали казнить гиппогрифа на месте, а пока только арестовали, решив выяснить причину его агрессии.
Околосудебные тяжбы учеников не волновали — они пытались учиться и выжить на уроках… Почему-то стало опасно на них. Особенно на Защите. Все твари, которых притаскивал Люпин на занятия, бесились и сходили с ума от близости оборотня: гриндилоу впадали в истерику и тонули или, выпрыгнув из аквариума, погибали, оказавшись за пределами водной среды; красные колпаки поджигали себя фонариками или пытались уйти в портал; молодой смертофалд притворился ковриком, а когда Люпин ткнул его палочкой, задрожал и чуть не умер. У бедняжки оказалась слишком чувствительная нервная система, Гарри он напомнил гавиала, и мальчик пожалел монстра — подобрал и скатал в рулон, а после урока унес смертофалда с собой. Как за ним ухаживать, Гарри был не в курсе и поэтому отнес малыша профессору Кеттлберну, тот в свою очередь позвал Хагрида и попросил его забрать живой плащик себе.
Ну, Хагриду только дай — чем страшней монстр, тем лучше и милее… Забрал малыша и поселил в своем доме. Клык, оказавшийся, как все доги, пофигистом, тут же проникся к «коврику» пламенной любовью — улегся на него, нежно жуя краешек, чем ввел смеркута в эстетический экстаз, что, впрочем, понятно: ещё ни одно существо не привечало его с таким пылом.
Ровер-Блэк, не понаслышке знавший темных тварей, здорово смутился, видя смеркута в новом свете. Но смущайся не смущайся, а пришлось смириться с нежданным сожителем, потому что больше некуда было податься. Только в доме Хагрида он мог спрятаться от Люпина, пропахнув немытой собакой лесника. Его план, собственно, удался — оборотень его не узнал. Блэка-пса он видел только в волчьем состоянии, а так как с памятью у него в те моменты было туго, то он попросту не помнил, в какую именно собаку превращался однокурсник. Разве что по запаху мог припомнить, но Блэк, как уже сказано, шифровался, замаскировавшись вонью мастифа.
Прошел сентябрь, прополз от луны до луны. Северус сварил волчьелычное снадобье и пошел спаивать его Люпину. Нашел, споил, выждал, пока зелье подействует, и велел убираться в убежище. Так Люпин ещё и оскорбился:
— Ну зачем мне прятаться? Я же выпил.
Северус вынул из кармана серебряный кастет и надел на пальцы.
— Сам пойдешь или приласкать серебришком? — нежно спросил он. Косясь на шипы, Люпин поджал хвост.
— Ладно-ладно, не злись. Сам пойду…
И под грозным конвоем молчаливых дементоров волк был препровожден в убежище под Гремучей ивой. Хранителей снова набилось до отказа, и всю фазу полнолуния мы жили друг у друга на головах, но в тесноте — не в обиде, мы сообща стерегли своих деток.
Прошла дурная фаза луны, и мы вздохнули с облегчением — ну всё, пережили первое полнолуние в обществе оборотня, никто не погиб, и сам волк никого не погрыз.
Из логова Люпин вышел похудевший и больной, два дня отъедался и отсыпался, глотая галлонами восстанавливающие зелья. Которые Северусу пришлось варить персонально для него и бесплатно, мать его!
Я там был. Завис под потолком и смотрел, как волк, по уши залитый антиликантропным, лежит на кровати и трясется в лихорадке. Луна всё же была посильнее зелий: её властные лучи просачивались сквозь доски, которыми были заколочены окна Визжащей хижины, пробирались в глаза оборотню и выцарапывали из него остатки ума. Бурлила кровь, смешанная с зельем, подобно чашам весов перевешивая одно от другого: то волк становился сильнее, рычал и царапал покрывало, то ударная доза зелья оглушала волка, заставляя его скулить и ежиться, когда он вспоминал, что он Люпин.