Не знаю, чем это помогло, но Невилл приободрился и в лодку полез куда смелее. С ним сели Гарри, Рон и Гермиона. Мы, их Хранители, бдительно полетели над ними, все сорок молчаливых душ, сколько-то лагунов, сколько-то гваделоров, три Патронуса и некоторое количество мряунов — несколько детей прихватили с собой кошек.
Ну ладно, на самом деле плавание вышло не таким уж и страшным, было даже нормально. В черной бездне опрокинутого неба сияли колючие точки звезд и играли блики на поверхности невидимой воды. Медленно, неуклонно и как-то очень поэтично надвигался старинный замок. Ну, не Оксфорд-колледж, конечно, но тоже красивый, сказочный, загадочный.
Мимо моего носа пролетел мотылек, не экофора, а самый обычный, европейский, ну да я не профессор Енотов, чтоб на бабочек отвлекаться, а просто, чтобы пояснить… Про экофору мне рассказала Луна, её подопечная вместе с папой на пару лет после трагедии уехала в Россию привести нервы в порядок. Так вот, вернувшись оттуда, Луна буквально завалила меня рассказами о великой державе, в том числе и о достопримечательностях земли российской. О её людях, культуре, отраслях сельхозпромышленности, чем заразила меня вусмерть, да так, что я затосковал и начал мечтать повидать удивительную страну.
Так к чему это я? Ах да… Мне очень понравилась история про двух детишек, выпивших какое-то волшебное зелье, от которого они уменьшились и попали в удивительный мир растений. И как за ними на их поиски и спасение отправился уважаемый профессор, тот самый Енотов, он тоже выпил волшебную жидкость и, уменьшившись, смог вернуть детей домой и в обратные размеры. Попутно этот профессор преподал столько интересного о мире растений и насекомых, что я надолго выпал в осадок. Честно, так рассказывать о букашках, что они станут прямо-таки родными, это надо уметь! В общем, я извлек из той истории урок — детей нужно не только хранить, но и учить в любой-любой момент, здесь и прямо сейчас.
От своих раздумий я очнулся перед дверью, в которую огромным кулачищем грохал Хагрид. Он ударил три раза, но это громкое «бум-бум-бум» спустило меня с небес, и я осмотрелся. Но смотреть тут было не на что, и я сосредоточился на высокой тётке, в которой признал ту самую нелогичную мадам, что вместе с профессором Дамблдором приняла малыша Гарри в ту памятную ночь. И которая спокойно смотрела, как старик кладет ребёнка на ледяной порог. Не знаю, с чего и почему, но откуда-то изнутри в моей груди поднялось непонятное чувство омерзения, смешанное с ненавистью. Можете меня убить, но я возненавидел эту сушеную воблу! Дети чихают, шмыгают мокрыми носами, трясут с подолов промокших мантий комья приставшей глины, а эта… эта педагогиня лишь бровку вздернула на перекошенную мантию Невилла. С-сука!!!
Рэсси не выдержал, приложил тётку простудой и температурой, пусть тоже походит, почихает! Ну, чихать она себе не разрешила — неэтично! — но охрипшим, каркающим голосом зачитала стандартное приветствие, рассказала о факультетах и удалилась, оставив детей в маленьком зальчике. Я за ней проследил и увидел, как она пьет бодроперцовое, жаропонижающее и антипростудное зелья. Безуспешно, кстати, Рэсси её накрепко колданул.
Довольно улыбаясь, я вернулся в зальчик и застал истерику: детей напугали привидения. Не понял… Они тут зачем??? А ну-ка брысь отсюда, кровососы! Остальные Хранители опомнились и, разозлившись, разогнали призраков. Вернулась МакГонагалл, красная и больная, собрала ребят и повела в Большой зал. Мы, крайне обеспокоенные невнятным сервисом, решили пока остаться с нашими подопечными, мало ли, а вдруг на конюшне детишек поселят, кто их знает, этих замшелых магов?..
Большой зал произвел на нас сильное впечатление, его высокосводный потолок, той самой сложной консольной кладки, казался прозрачным, и сквозь него просвечивало звездное небо с облаками и луной. Гермиона его узнала по описанию и радостно тарахтела об этом до самой табуретки со Шляпой. Она угадывалась по тулье и полям, в остальном это выглядело драной старой тряпкой, если можно так выразиться о задубевшем фетре. Где-то посередке складки образовывали собой рот и глаза. Где и каким макаром у неё рождался голос, я так и не понял, но песню Шляпы мы все покорно выслушали. Пела она долго и нудно, скрупулезно перечисляя стати и достоинства каждого факультета. Простите, я нервничаю, потому и ерничаю…
Когда Шляпа допела арию, МакГонагалл собрала детей перед собой и простуженным (браво, Рэсси!), совершенно севшим голосом принялась зачитывать имена первокурсников.
И, Глен великий, как же девочкам не хотелось подходить и надевать на свою чистенькую, завитую и причесанную головку этот просаленный ужас… Ханна Аббот буквально выскочила из-под Шляпы и, трясясь в истерике, кинулась к столу Пуффендуя, лихорадочно ощупывая косички в страхе обнаружить на них вшей, блох и власоедов. Их, к счастью, не оказалось. За Ханной те же испытания пережила Сьюзен Боунс, кудрявая и полненькая девчушка. И вообще, всем девочкам было очень не по себе, особенно пышноволосым, как Гермиона. Она, кстати, после распределения не сразу встала с табурета, а задержалась для того, чтобы рассказать Шляпе, что она не права, и что её следует выстирать в воде с щелоком. Боже, я люблю Гермиону!