Потрясенные пикси растерянно позастывали в воздухе тут-там, озадаченно моргая черными инопланетными глазками. Сэнди, сидящий на парте возле Гарри, хитро сощурился и распушил шерсть, исполняя желание джарви — синие пикси превратились в аппетитных съедобных слизней, которые, внезапно лишившись летучести, попадали на пол, парты и головы, особенно много их свалилось на пижонистую завитую макушку Локонса, густо облепив и обляпав слизью… Боже, что за жалкое зрелище предстало перед нами — мамо, не смотри, оно текет!.. Склизкая шевелящаяся жижа, из которой выглядывают синие жирные черви и охреневшие круглые глаза полностью офигевшего Златопустика.
Пока бессердечные дети давились хохотом и сдавленно икали от внезапных желудочных колик, джарви хватал ближних улиток и быстренько заглатывал, спешно набивая пузо.
Урок, хоть и дебиловатый, прошел с пользой — ребята узнали, как расправляться с пикси и для чего ещё пригоден удивительный зверек по имени джарви. Покинув класс, они наперебой обсуждали, кому пришла в голову столь гениальная идея — превратить пикси в слизней? В сём «злодеянии» никто не признался, и имя героя до поры до времени осталось неизвестным. Правда, пока решили, что это сам джарви сподобился, ну, потому что он же кушать хотел!
С того же дня стало очевидно, что за Гарри охотится папарацци. Серый мыш по имени Колин оказался ярым фанатом Поттера: юркий, пронырливый и вездесущий, он старательно фотографировал своего кумира со всех сторон и позиций, заставая объект в самых неожиданных местах вроде писсуара в туалете мальчиков… Что, конечно же, отнюдь не радовало Поттера, которому до славы, как до Марса пешком. Он бесился и ругался, костеря проныру подюймово вдоль и поперек, несколько раз порывался его проклясть, но тот с проворством мыши уворачивался и улепетывал, чтобы потом, выждав, пока Гарри отдышится и остынет, снова возобновить за ним фотоохоту.
Джинни, кстати, от Колина не отставала — тоже доставала Поттера своими обожаниями и любовями, писала неуклюжие поэмы с по-детски наивно хромающей рифмой и, зачаровав открытки, посылала их пачками. Эти послания оказались чересчур неудобными и громкими — открывались в самое неподходящее время и начинали пискляво голосить, из-за чего Гарри чуть неврастеником не сделался. Сидит он, понимаете, выписывает что-то из учебника в блокнот, чтоб потом переписать набело в эссе, а тут ни с того ни с сего рядом открытка распахивается и ка-а-ак заверещит на всю гостиную:
«И у меня есть верный рыцарь,
Я помню и люблю его!
Он краше всех царей и принцев —
Мой преданный герой!»
Ну… ладно, согласен, хорошие стихи, но всё-таки не вовремя они орут… Хоть и написаны они от чистого сердца влюбленной девочки. А в гостиной-то не один Гарри сидит, а множество ребят со всех курсов, думаете, приятно, когда они все шеями вертят в поисках верного рыцаря, которому посвящены стихи? Гарри вздрагивал, краснел, захлопывал открытку и, придавив её сверху каким-нибудь талмудом, ещё ниже склонялся над учебниками.
На все первые уроки Полумны я сумел попасть, просто для того, чтобы посмотреть, как прочие профессора справляются с глухой ученицей. Очень уж я переживал за неё… Но, как выяснилось, девочку в школу всё же не наобум отправили — её особенность была всем известна, обговорена-обсуждена, а все учителя подготовлены.
Профессор Балобан всю лекцию сопровождал жестами дактильной азбуки, откуда-то он знал её… Однокурсник Полумны не удержался и спросил:
— Ух ты, профессор, а откуда вы знаете язык жестов?
— Среди египтян частенько глухонемые рождаются, так что мне не привыкать, — спокойно пояснил учитель. — Да и по миру их немало таких, по данным Всемирной организации здравоохранения, более пяти процентов населения мира — триста шестьдесят миллионов человек (триста с лишним миллионов взрослых людей и около тридцати миллионов детей) — страдают от инвалидизирующей потери слуха. Большинство таких людей живет в странах с низким и средним уровнем дохода. Волшебники, кстати, тоже к старости глохнут, но предпочитают не распространяться об этом, так как это унизительно для мага — признать свою ущербность.
— Ага, — поддакнул кто-то с задней парты. — Моему прапрадеду триста лет стукнуло, и сто из них он пользуется слуховой трубкой, но только дома, среди своих домочадцев, на людях он всем кричит, что у него толстые пробки в ушах, и просит всех обращаться к нему погромче. А ему все советуют прочистить уши.