Протянув руку, Альберт с искренним уважением погладил удивительную девочку по головке. Локонс, видимо, счел нецелесообразным тратить заклятие Забвения на четырехлетнего ребёнка, посчитав, что по малолетству тот ничего не запомнит. Вот и просчитался ты, Локонс, твоя самоуверенность тебя погубила — ребёнок всё запомнил!
Узнав у маленькой истицы адрес дядюшки Пенна, Альберт прогулялся туда, желая до конца разобраться в этом деле. Дом горбуна стоял на берегу моря, сам горбун, вышедший на звонок в калитку, полностью отвечал описанию малышки — колченогий настолько, что и непонятно, как он на ногах-то держится, горб пригнул его к земле, поэтому на гостя он смотрел сильно исподлобья, карий глаз колюче сверлил Ранкорна из-под кустистой брови, а другое око (правое) навеки уставилось на кончик крупного мясистого носа. Персонаж был настолько живописен, что Альберт действительно остро пожалел о славе, незаслуженно доставшейся этому пижону — перед ним стоял настоящий, истинный герой, старый воин, защитивший свою деревню. Локонс, самовлюбленный нарцисс, оказался таким негодяем, он попросту украл чужой подвиг, присвоив себе то, что по праву принадлежало другому!
Пентон Пенн с честной злобой велел Ранкорну убираться от его дома подобру-поздорову, пока по хребту не огреб. Говоря это, он яростно тряс тяжелой на вид тростью с серебряным набалдашником в форме чаши. Она наводила ассоциацию с кое-чем общеизвестным и знаковым, и Альберт решил ею воспользоваться.
— Тише-тише, папаша, не бухти. Ты лучше скажи мне, — Альберт показал на трость. — У тебя там, случайно, не шпага?
Пенн перестал махать тростью и удивленно выпрямился, насколько ему позволил горб.
— А тебе… вам откуда известно?
— Птичка маленькая нашептала, поведала мне правду о том, как вы спасли деревню от вампира четыре года назад.
Говоря это, Альберт ни на что не надеялся и уж тем более не рассчитывал на чудеса свыше. Он просто говорил, искренне сожалея, что этот славный человек ничего не помнит о своем подвиге. Но, как выяснилось уже через минуту, чудеса всё-таки свершаются, как и справедливость. К Пентону Пенну вернулась память. Вздрогнув, он медленно вытянул из трости-ножен узкую длинную шпагу, эфес которой служил набалдашником трости, и растерянно уставился на неё, вспоминая всё, что было забыто. Наверное, колдунство Локонса оказалось слабоватым, а может, Справедливость и Правда так хотели встать на свое законное место, что при малейшем толчке в их сторону, развеялось слабенькое заклятие Забвения Златопуста, что бы он там ни говорил. Во всяком случае, упоминание о шпаге послужило детонатором, взорвав его личный шаблон, и колдовство пошло трещинами, осыпалось и развеялось, вернув память, частично затертую неумелым Обливиэйтом. В конце концов, Златопуст Локонс был далеко не отличником в школе Хогвартс и образование в свое время закончил с весьма скромными оценками.
Было бы несправедливо утверждать, что Локонс не был талантлив. В самом деле, его учителя считали, что способности и интеллект юноши были выше среднего и что с помощью упорного труда он мог бы добиться определенных успехов, хотя его амбициозные планы, которыми он щедро делился со своими однокурсниками, терпели крах. Локонс был распределен в Когтевран и вскоре стал получать хорошие оценки, но у него была одна черта характера, из-за которой он всё больше и больше становился неудовлетворённым: если он в чём-то не был первым и лучшим, то предпочитал вовсе этим не заниматься. Всё чаще Локонс действовал обходными и более простыми путями: он ценил учёбу не за саморазвитие, а за то внимание, которое мог получить благодаря ей. Ленивый Златопустик попросту выпрашивал призы и награды.
И вот чем он занялся после школы — воровством. Причем крал не материальные ценности, а нечто совсем иное — личности людей. Преступление более чем серьезное. Кое-что из украденных подвигов Ранкорн нашел в книге Локонса «Встречи с вампирами», где один из рассказов в точности повторял историю, рассказанную маленькой Соней Диллмарк. В «мемуаре» слово в слово повествовалось о том, как был побежден озверевший вампир, вырезавший за ночь два поселения.