А объект и цель нашего вторжения находился за дверью на жердочке, унылый и сгорбленный, похожий на престарелого гоацина, потому что «ну столько не живут!». Для переноски птиц обычно используют корзину, ящик или мешок, но для феникса-перестарка близнецы прихватили носилки, сложенные и спрятанные под мантию. Их сейчас и достал Фред, расправил и оценивающе глянул на каплуна, прикидывая, как бы половчей его уложить и унести, и при этом не растрясти из него остатки жизни. Казалось — он вот-вот скончается.
— Ну, приступим? — с сомнением произнес Джордж, которого обуревали те же тревоги. Братья подставили носилки, Гарри отстегнул цепочку с кольца, а потом и само колечко развинтил и разомкнул, снимая его с ноги — если уж выпускать на свободу, то выпускать полностью, без рабских штучек — после чего осторожно подпихнул феникса под гузку. Сдавленно квохтнув, тот умирающим лебедем свалился на подставленные носилки, трагично и мультяшно задрав к потолку одну лапку и поджав к груди другую.
Я не поверил и подозрительно заглянул ему в прищуренный черный глаз — в нем явственно плясали чертики. Ага, румбу… Вот шельмец!.. И так-то на ладан дышит, а юмору по маковку, понимает он, куда и для чего его крадут. Нашел время — веселиться на смертном одре. Юморист хренов…
Не подозревая о праздничном настроении феникса, Фред и Джордж с предельной осторожностью снесли носилки по лестнице и так же аккуратно доставили в Большой зал, где собрались все те, кто не уехал на рождественские каникулы. В частности старшекурсники, которые готовились к экзаменам. Гарри на Рождество тоже остался в школе, так как Дурсли написали, что приехала Мардж и ему лучше побыть в Хогвартсе.
Прежде чем покинуть кабинет, Гарри с презрением оглядел круглую комнату и скептически изрек:
— Н-да, самомнения у директора прямо хоть одалживай — имитирует под президента и даже за столом желает быть выше всех, — в подтверждение своих слов Гарри кивнул на подиум. Высказав свое веское «фе!», мальчишка ускакал вслед за близнецами, я же обозрел кабинет новым взглядом. И правда! Прав паренёк, ох как прав… Директор-то у нас того, с завышенным ЧСВ. Хмыкнув и обдав Дамблдора заочно десятифутовым презрением, я заторопился за мальчиком.
В Большом зале всё было готово для погребального костра — воодушевленные студенты, стремясь угодить пленной птице, порубили одну из пихт, оставшуюся с Рождества. Дрова сложили в каре, поверх навалили душистые мохнатые ветви, в которых поблескивали обрывки мишуры. И в это зеленое гнездо бережно уложили принесенного феникса, присовокупив запасенные кем-то благовония: ароматные свечи, корицу, сандал, всё это вкупе с пихтовой смолой источало такие тонкие-вонькие фимиамы, что феникс едва не воспарил к небесам прямо с носилок — таких похорон он точно не ожидал! Но вот его уложили в погребальное гнездышко, после чего студенты с почтением встали полукругом вокруг кострища и приготовились к преданному и долгому бдению.
Долго ждать им, впрочем, не пришлось — всего через минуту благодарный феникс воспламенился. Вспыхнул и превратился в пылающий шар, который оказался совсем неопасным, лёгким, а само возгорание было быстрым, мимолетным, как промелькнувшая мысль. Он сгорел на свободе и на воле же возродился, не из пепла, как ожидалось, а из чистого, благоухающего смолой пламени. И не птенцом, голым, беспомощным цыпленком, а подростком, стройным, сильным и полностью готовым к жизни на воле! Ни малейшего признака не осталось в нем от старого горбатого гоацина. Вместо красного, тускло-винного, его оперение приобрело оттенок золота, отчего-то он стал рыжим, как близнецы Уизли. Рыжим, как огонь. Взгляд ясный, открытый и веселый, смотрит кокетливо — то одним, то другим глазком, по-ястребиному вертя головкой со смешным хохолком.