Молодой и совершенно счастливый феникс хлопнул крыльями и издал громкий ликующий крик, радостно приветствуя новую жизнь. Новую и свободную, он больше не был рабом. Снова всплеснул крылами освобожденный феникс, вспорхнув, по спирали пролетел к высоким сводам, к невидимым в вышине балкам, и скрылся, спрятавшись ото всех, но сам он с верхотуры будет видеть всё.
Студенты весело переглянулись и, не сговариваясь, дружным Эванеско и Тергео убрали остатки костра. Потом Люциан Боул сверкнул глазами.
— И помните: директору — ни ползвука, мы ничего не видели и не слышали!
Ребята согласно кивнули — ясен пень, никто никому не скажет.
— Он стал таким красивым! — восхищенно сказала Полумна. — Как думаете, ему понравится имя Листопад? Когда он взлетел, то был так похож на осенние листья, поднятые ветром…
Ответил ей сам феникс, одобрительно свистнув с невидимой балки. Гарри махнул рукой, привлекая внимание девочки, и жестами показал ей, что птице очень нравится имя. Ну, как по-моему, Листопад всяко лучше, чем невнятное Фоукс, невесть что означающее. С этими мыслями я вернулся в кабинет директора, наколдовал на подносике кучку холодного пустого пепла, кинул сверху цепочку с колечком и стал ждать Дамблдора, нипочем не желая упускать возможность увидеть его реакцию.
Вошел старик через полчаса, глянул на насест, да так и замер, примороженный к месту ужасом. Как так, опоздал? Метнувшись к жердочке, чуть ли не носом врылся в пепел, надеясь, что хотя бы к птенцу он успел… Увы и нет. В пепле не зародилась новая жизнь — каким-то непостижимым образом любимый феникс сгорел с концами.
Ну надо же, он всё-таки был любимым, ну да, лошадь тоже любят, так любят, что заматывают её в сотни ремешков и сковывают её тысячью и одним приспособлением для усмирения, чтоб любимая тварь не лягалась, не кусалась и не сбрасывала наездника, которого она почему-то воспринимает как насильника…
Когда Дамблдор зарыдал, я было встревожился — а ну как кондрашка хватит с горя? — но, прислушавшись, успокоился — слезы были крокодильими.
— Фоукс! Солнышко мое, как же так?! Где же я теперь перышки для волшебных палочек достану, как я теперь телепортироваться буду без тебя?..
Фу ты… я облегченно утер пот со лба — не по другу дед стенает, а по тому, чем полезный питомец его снабжал. Ну, значит, мы правильно сделали, что освободили каплуна.
Январь прошел без особых драм. Студенты, вернувшиеся с каникул, были тут же посвящены в тайну верхнего соглядателя и его появления, и теперь Дамблдор, которому, конечно же, ничего не сказали, с недоумением поглядывал на хихикающих детей, которые внезапно воспылали любовью к волшебному потолку Большого зала, почему-то они его полюбили, стали куда чаще рассматривать звезды и облака под стропилами.
Магия Поттера ко второму году полностью стабилизовалась, стала совсем ручной, и для Дурслей Гарри стал таким же безопасным, как и прочие добропорядочные жители родного Литтл Уингинга. Занятия со сверстниками и под наблюдением профессора Снейпа принесли свои плоды — Гарри почувствовал магию, понял её и укрепил там, где ей и положено быть. Теперь дядя с тётей могут не опасаться, что их племянник что-нибудь натворит — подожжет там чего-то или сломает: мальчик стал самым обычным, до определенного момента, конечно, в обиду себя Гарри не собирался давать.
С Северусом у Гарри установились вполне приятельские отношения. Помня своего старшего друга — Гарри «Грома» Эванса — Северус старался поддерживать дружбу с его внуком, и, к счастью, у него это отлично получалось. Да и Гарри тянулся к Северусу, видя в нем не только старшего товарища, но отца, которого у него не было. Он очень полюбил совместные занятия, очень внимательно слушал низкий негромкий голос, бархатно проникающий в самую суть. Полюбил пристальный взгляд Северуса под нахмуренными бровями, чуткий, пронизывающий, заглядывающий в самые потаенные глубины души. Это суровое, неулыбчивое лицо стало совсем родным. Папу Гарри не имел счастья познать, но зато у него появился Северус, такой же надежный и уверенный в себе человек, и мальчик втайне представлял себе, что он занимается с отцом. Особенно если прикрыть глаза и полностью погрузиться в медитативный голос Северуса…
— Сосредоточься, Гарри, помни, в сильных эмоциях магия может взбрыкнуть и вырваться из-под контроля. Помни об этом и держи её в узде, как норовистую лошадь.
И словно в ответ перед внутренним взором появляется картинка: желтый горячий песок морщинится на крутых барханах, течет с легким шорохом вниз по склону, над головой белое от жара небо и в зените колюче дрожит раскаленная желтая капля аравийского солнца. В руке тонкий повод, удерживающий стройного пылкого коня. Он тоненький, легонький, грациозный, нервно выбрасывает точеные ножки и страстно раздувает глубокие ноздри, шея круто выгнута, огромные, с поволокой, глаза тревожно косятся на него… Гарри понимает его тревогу и чуть-чуть ослабляет повод, щадя нежные губы коня. Арабик успокаивается, чувствуя твердую, но добрую руку…