— Молодец, Гарри, молодец…
Открыв глаза, Гарри мимолетно удивляется окружающей обстановке и, всё ещё находясь под впечатлением своего мысленного путешествия в Арабские Эмираты, делает шаг к Северусу и благодарно утыкается лбом ему в грудь. Замерев от неожиданности, Северус после секундного колебания всё же обнимает мальчика, бережно прижимает к себе вихрастую голову, зарывая пальцы в лохматый затылок. Доверие нельзя отталкивать. Что и подтвердилось через минуту.
— Я чувствую коня, профессор. Серого, пылкого и очень славного… — глухо выдохнул Гарри, согревая дыханием черные пуговицы.
— Твой отец был анимагом, в тебе тоже просыпается такая же способность, — негромко объяснил Северус.
— А в кого он превращался? — вполне естественно заинтересовался Гарри, подняв голову и пытливо вглядываясь в ставшее родным лицо. Северус мягко провел ладонью по вихрам.
— В оленя. Среди друзей у Джеймса ходило прозвище — Сохатый. Марала так не обзовут, на европейского и канадского лося он не походил, конечно, я его видел временами — невысокий легкий олень с тонкими ветвистыми рогами. Просто Сохатый на слух куда благозвучней, чем Рогач или Рогатый.
— Понятно, — покивал Гарри. — У нас дома есть рог европейского лося, широкий такой, лопатой, с семью отростками. Сэр, а вы умеете превращаться?
— Нет, Гарри, у меня нет склонности к анимагии, — мрачно улыбнулся Северус. — Да мне и не интересно. Больно надо становиться чем-то лохматым и четвероногим, — ворчливо добавил он вполголоса. Гарри улыбнулся и снова зарылся лицом в мантию, сняв очки, чтоб не мешали. Ему было тепло и уютно здесь, в подземном классе зельеварения, в обществе сурового, но такого надежного профессора.
— Вы мне поможете, сэр? С анимагией? — прозвучал в уютной тишине голос мальчика. Подумав, Северус ответил:
— С третьего курса займемся анимагией, сейчас это нереально, твое тело слишком детское. Подростку легче будет превращаться.
— Понял, — покладисто согласился Гарри. — Надо подрасти.
Уже уходил к концу месяц январь, когда профессор Локонс пришел в Большой зал героической хромающей походкой, с левой перебинтованной рукой на перевязи и элегантным фингалом вокруг правого глаза. Видок был настолько впечатляющим, что Дамблдор не удержался от возгласа:
— Мерлин великий! Что с тобой стряслось, мальчик мой?
Локонс мужественно прохромал к столу, встал перед коллегией в полный рост и гордо изрек:
— Потерпел неудачу в вербовке гонцов! — поднял руку и показал на какие-то микроскопические точечки на пальце. — Они проявили ко мне неуважение: покусали и побили, а я всего-то и хотел, что пригласить господ садовых гномов ко Дню святого Валентина, чтобы они исполнили почетную роль купидончиков, валентинских письмоносцев. Увы, увы мне, я не смог договориться с родом гермини герминбилис, они оказались совершенно невоспитанными, ах… бедный-бедный дикий народец. Вот если бы… — Локонс бросил взгляд на Северуса, — кое-кто одолжил мне дементоров, я был бы так счастлив, — и он кокетливо потупил глазки.
Минерва поперхнулась, подавившись яичницей. Септима машинально похлопала её по спине. Помона свела глаза в кучку и отставила в сторону стакан с соком. Лицо Северуса приняло выражение удивленного кирпича, вместо цементного раствора получившего манную кашу. Флитвик истерично захихикал, и почесал в ухе Хагрид, решивший, что ослышался. Один Дамблдор сохранил невозмутимость.
— Мальчик мой, а как ты представляешь себе дементоров, разносящих валентинки?
— Отлично представляю! — засиял глазами Локонс. — Стройные, в милых гламурных розовых балахончиках, с блестками и стразиками от Сваровски. Только представьте себе этих милых, любвеобильных стеснях в розовых балахонах, с огромными картонными валентинками в лапках. Этакие милые купидончики, любящие целовашки!
Представили. Выяснили, что подавиться можно и воздухом… Хохот, перемешанный с кашлем, стоял на весь зал, отчего затряслись и замигали свечи, капая стеарином.
Северус дернул краем рта — значит, дементоры ко Дню святого Валентина? Ладно, убедил, будут тебе дементоры, и даже в розовом. Главное, усыпить его бдительность и продержать в Хогвартсе до конца года — в одной из деревень нашелся ещё один свидетель, чьи показания сейчас выслушивают и фиксируют. Саймон O’Флаэрти очнулся под забором, услышав рядом голоса, а продрав залитые палинкой глаза, он увидел, как какой-то хлыщ в лазурной короткой мантии-крылатке стирает память Дорис МакГинли, местной чародейке, некрасивой девахе с заячьей губой, спасшей их деревню от ирландского привидения, накликающего смерть. Стерев ей память, хлыщ настороженно оглянулся по сторонам, явно что-то услышав. Подумав, O’Флаэрти улегся обратно под забор, изображая крепко спящего пьянчугу. Это и спасло его от стирания памяти…