— Вы чудо, Пилли, — смущенно сказал папа. — Так приятно слышать ваш голос.
— Не мой, а ваш, человеческий, — сказала ядовитая Пилли.
— Я бы полюбил и выучил и ваше чириканье, но у меня ощущение, что вы все равно должны стать женой Орика…
— Но, — сказала Пилли, — вы сместили акцент в моей мысли…
— Простите, — сказал папа. — Тема сильнее логики. Меняем ее. Они замолчали, а тут и я появился. А через час — и Орик. — То, что я узнал от Горгонерра, я расскажу по дороге, — сказал он. — Пошли смотреть подземный Тарнфил.
…Лестницы в подземный Тарнфил были каменными и широкими, когда лестница скрывалась под землей, она вскоре переходила в широкую, достаточно длинную, а потому не с очень большим углом наклона ленту-эскалатор, чуть приподнятую относительно краев тоннеля, те же дополнительно были специально заглублены: дождь стекал по ступенькам лестницы, а после, искусственным барьерчиком разделяясь на два крайних рукава тоннеля, вода текла по каналам «вниз»; сама «проезжая часть» была наклонена, и вода протекала весь город до центра, до слива вниз, смывая таким образом грязь с «проезжей части», а грязь с тротуаров «сметалась» в канальчики воздушным потоком, идущим из узких щелей в фундаментах домов. Сами дома, разумеется, стояли прямо, не наклонно, их фундаменты к центру постепенно становились все выше и выше. Дома были высокими, пятиэтажными, с большими окнами, сейчас, ночью, кое-где горевшими. Другие дома были гораздо ниже и все ярко и цветасто освещены — магазины. Над домами было «небо» — огромное поле искусственного дневного света; сейчас, конечно, горели лишь отдельные секции и был полумрак, основной свет, как и во всяком ночном городе, шел от реклам и магазинов.
Это был удивительный и страшный город. Днем — ярко освещенный город без солнца. Смесь роскоши и убожества. Я сказал (а Орик подтвердил), что это город для безродных и геллов. Платили им гроши, но город выглядел шикарным: этакая пыль в глаза себе самим. Я представил себе выходящего из дома гелла, который тут же мог взлететь в небо, мог — но не мог. Мы прогуливались молча, пока Пилли наконец не сказала: «Ну же!», и Орик тихо заговорил.
— Квистор вызвал меня одного, как наименее посвященного в ситуацию. Теперь известно, что повстанцев больше впятеро, чем думал квистор, и это число увеличивается. «Орик, вы знаете, кто такой а, Тул?» — спросил он у меня.
— Нет, — сказал я.
— Это их руководитель. Рабочий с завода космического топлива. Он звонил мне сам, еще раз подтвердил их условия и добавил, что они ждут, но не назначают нам день нашего ответа; они, видите ли, выберут его сами и начнут действия внезапно. Вы представляете, Орик, как это неудобно?
— Странно, — сказал я ему. — Допустим, мы примем их условия, заверим их в повышении зарплаты, что дальше?
— Они вернутся к своим обязанностям.
— А мы их арестуем? — Я играл, как мог.
— Вы наивный политор из древнего рода, политикан-оппозиционер с идеями, но не более того. Всех мы не арестуем. Арестуем, скажем, сотую часть, а остальные тут же бросят работу, и тогда войны не миновать.
— Да, — сказал я ему серьезно, — как-то я не подумал. Вы, квистор, смотрите вернее и дальше меня.
— Я держу войска наготове, но мне известно, что одна из подлодок перешла на сторону повстанцев. Это как раз та подлодка, которая способна снимать наличие своего поля и для других подлодок неуловима.
— Это плохо, — сказал я серьезно. — Очень плохо!
— В Калихаре обнаружен открытый настежь и пустой склад оружия: охранники ушли к повстанцам.
— Еще не легче, — сказал я.
— Нам известно, где находятся повстанцы. Среди них есть трое наших. Не из моего аппарата, конечно. Они держат нас в курсе дела. Но этот а, Тул — не дурак. У них три коммуникатора — и все принадлежат не нашим осведомителям. Иногда кто-нибудь из них добирается до Селима (под видом охоты, например) и звонит сюда по автоматике.
— Уль Горгонерр, — сказал я ему с самым серьезным видом. — А чего, собственно, жить в напряжении? Место их сборища нам известно, — одна серьезная бомба и…
— Ах, уль Орик! — сказал он. — Горячая голова и мечтатель. Не сердитесь, вы отличный спец в кулачном бою, в метании копья, в экономике и технологии и в общих идеях, но в делах… Одна серьезная бомба — и мы заражаем Политорию в приличном радиусе. И гарантия, что вместо погибших в ответ на такую диверсию подымутся политоры количеством вдесятеро больше.
— Я был неправ, — как-то понуро сказал я квистору.
— То-то же. Вот умели бы вы так же соглашаться, когда в правительстве идут дебаты, цены бы вам не было.
— Только тогда неясно, почему вы меня вызвали срочно.
— Вы член правительства и должны быть в курсе дела. Надеюсь, вы не сердитесь, что вам не известны имена наших людей в среде повстанцев?
— Что вы, квистор, — сказал я. — Возможны случайности, накладки, оговорки. Чем уже круг посвященных, тем лучше.
— Тут вы умница, — сказал он, улыбаясь, и мы простились.
— Орик, — сказал я, — мне нужен номер а, Тула, я… я буду предельно осторожен. И мне надо сейчас повидать Латора.
— Об а, Туле ненадолго забудь, — сказал Орик.
— Латор предупредил, что его дом мне следует спрашивать только у гелла, я вижу впереди одного…
— Что же, верно, — сказал Орик. — Мы сворачиваем налево и идем по большому квадрату, это минут десять. Хватит?
Дальше я пошел один и скоро поравнялся с геллом. Я остановился, он — тоже.
— Долгой жизни, — сказал я.
— Долгой жизни, — ответил он мягко и как-то удивленно.
— Гелл Латор, — продолжал я… — Мне он нужен.
Он, улыбаясь, глядел на меня, немного склонив голову набок. Потом положил мне руку на плечо и, увидев, что я стесняюсь, сам положил мою руку на плечо себе.
— Спасибо, мальчик, что ты спас девочку-политорку и дочь уля Ори-ка, — сказал он. — Пойдем, я покажу дом Латора.
Ему пришлось вернуться немного назад, и наконец он указал мне дверь парадной:
— Верхний этаж, правая сторона.
— Спасибо и извините меня, — сказал я. — Извините.
На лифте я поднялся наверх, на правой двери стояло: «Латор, гелл». Я растерялся, потому что никакого видимого звонка не было. В нерешительности я взялся за ручку двери, раздался звук нежной флейты, тут же дверь распахнулась — передо мной, улыбаясь, стоял Латор.
— Это очень поздно, Латор? — спросил я.
— О, уль Митя! — сказал он, обняв меня за плечи, и ввел в квартиру. Я ощутил, какая она маленькая. — Прости, я приму тебя на кухне, жена Лата спит и дочка Мики — тоже. Мики слегка ударилась и ушибла крыло, играя в пятнашки над нашим домом.
Какой-то ком подкатил у меня к горлу, когда я представил себе маленькую птицу-девочку Мики, летающую над крышей дома под искусственным небом, а точнее — под полом, под землей.
— Уль Латор, — сказал я тихо, садясь в маленькой кухоньке. — Вам поклон от уля Орика, Пилли, моего папы и — уля Алурга.
— Ты был там? — спросил он. — Как Алург?
— Да, — сказал я, — удалось побывать. Алург в порядке.
— Спасибо, — сказал Латор. — Я внимательно слушаю тебя.
— Латор, где вы работаете? — спросил я. — Если не секрет.
— В Селиме, на заводе, — сказал он. — Маленьком.
— Вы были когда-нибудь на Тилле первой или второй?
— Приходилось. Я работал там. Нас, чернорабочих, иногда перебрасывают с места на место.
— Скажите, — спросил я, волнуясь. — А буквально на днях вас не пошлют туда?
— Нет, — сказал он. — Но через два дня полет туда состоится, некоторые, самые бедные политоры, согласились. И летят геллы. Один мой приятель-гелл сможет заболеть, и я заменю его, если тебе это надо: в Селиме работа менее срочная.
— Да, мне это очень-очень нужно, Латор, — сказал я. — У вас есть большая сумка, вот такая! — показал я.
— Найдется. Сумку, мешок — найдем.
— А это не будет странным, что вы с такой сумкой?
— Нет, не будет. На Тиллах есть в лесу целебный корень, его настой хорошо восстанавливает мышцы крыльев и рук…