Лихорадка сотрясает тело Вильяма Брайента. У него самые страшные приступы озноба, он едва поднимается, обливается потом и снова впадает в забытье. Однажды утром он чувствует себя так плохо, что Джеймс Кокс просит голландского стражника позвать судового врача.
«У нас нет судового врача, — отвечает стражник. — Ты ведь не на судне, друг, а в тюрьме».
У Кокса осталось еще несколько серебряных монет. Он держит одну из них прямо перед носом стражника. «Это английский шиллинг», — говорит он.
«Мне известно, черт возьми, что такое английский шиллинг».
«Ты его получишь, если пригласишь сюда врача».
Через два дня, когда Вил почти без сознания, долговязый костлявый доктор Гамильтон ощупью спускается в полутьме, держа надушенный платок перед носом.
Он очень быстро осматривает Вила и щупает пульс. «Речь идет о небольшом недомогании, — говорит он Коксу и стражнику. — Заключенный, может, даже немного симулирует».
Кокс кричит через вонючую лужу: «Разве вы не видите, доктор, что он при смерти? Ведь ваши слова звучат как кощунство над вашей благородной профессией!»
Гамильтон поворачивается, удивленный, к нему: «Кто вы такой, чтобы говорить со мной столь нахальным тоном?»
Но Джеймс Кокс рассержен. «Кто я, может быть, безразлично в данный момент, когда дело касается спасения человеческой жизни. У него жена и дети. Вы должны перевести его на сушу в госпиталь, где ему будет оказана помощь. Сэр, я умоляю вас».
Гамильтон отворачивается от больного и Кокса и ощупью пробирается к выходу. В интересном отчете о путешествии на «Пандоре», кораблекрушении и возвращении в Англию на других судах он ни слова не упоминает об этом инциденте.
Когда врач ушел, солдат-стражник говорит по-голландски Коксу: «Я не уловил все, что ты сказал ему по-английски, но, насколько смог понять, ты дал ему основательный урок. Ты, должно быть, арестант с определенным влиянием».
«Прими это четко во внимание, — отвечает Кокс. — Ты станешь богатым человеком, если будешь достаточно сообразителен и выслушаешь мои слова. Да, я хочу сказать, что ты мог бы выбраться из этого омерзительного места, если проникнешься доверием ко мне».
Солдат презрительно усмехается: «Доверие! Почему я должен проникнуться доверием к тебе, жалкий арестант, которого скоро ушлют отсюда? Ведь ты наверняка не кто иной, как карманный вор из Лондона?»
Джеймс Кокс не отвечает.
«Тогда ответь все же на вежливый вопрос. За что тебя наказали?»
«Хорошо! Ты слышишь, я говорю по-голландски. Я работал в Амстердаме по ювелирному делу. Я гранильщик алмазов. Меня схватили за то, что я украл один бриллиант, который должен был доставить из Амстердама в Лондон. Поэтому и оказался в Ботани-Бее. Они обнаружили один алмаз, но никогда не найдут шесть других, которые я спрятал».
Внезапный хрип с койки Вильяма Брайента заставил обоих мужчин прекратить беседу. Когда они стоят у его ложа, он шепчет имя Мэри и умирает. Это произошло 1 декабря 1791 года.
2
В женском отделении голландского тюремного судна Мэри быстро понимает, что оба ребенка умрут, если ей не удастся упросить перевести их в госпиталь на суше. Хотя она много перенесла в самое последнее время, она все еще привлекательная молодая женщина, и обычное сочувствие к молодой матери, вероятно, было причиной того, что «заключенную Мэри Брайент с двумя маленькими детьми» переводят в морской госпиталь на суше в первые дни декабря.
Голландский врач оказывается более человечным, чем его английский коллега Джордж Гамильтон. Он спрашивает, может ли он чем-то помочь ей и ее детям. Он получил письмо от доктора Ройтена из Купанга, в котором молодой врач рассказал о судьбе Мэри и ее товарищей.
«Я, конечно, хочу знать, что с моим мужем, — говорит Мэри. — Он был нездоров, когда я видела его в последний раз, когда нас переводили с «Рембанга» на борт тюремного судна».
«Я посмотрю, что можно сделать, — говорит голландский врач. — Но не могу ничего обещать. Ваш муж хотя и на голландском судне, но под надзором капитана Эдвардса».
Через два дня он подходит к больничной койке Мэри. «У меня для вас плохие новости», — говорит он.
Мэри приподнимается на постели: «Не надо больше ничего говорить. Я знала, что Вил умер».