– Матиас!
– Привет!
Софус тоже крепко обнял меня. Не знаю, ожидал ли я такого.
– Я получил твое письмо, – сказал я.
– И я тоже твое получил.
– Я же обещал.
– Угу.
– Ну как, Матиас, – послышался с кухни голос Сельмы, – съездил в Норвегию?
– Да, – крикнул я в ответ, – но потом все равно вернулся. Здесь же самое лучшее место в мире.
Она не ответила, может, не расслышала.
– Почему ты так редко заходишь? – поинтересовался Софус.
– По-моему, я тебе больше не нужен, ты же стал совсем взрослым. Ты теперь ходишь в настоящую школу, и у тебя наверняка полно друзей. А может, у тебя и девушка есть?
– Ну уж нет!
– Ой, прекрати, Софус, – сказал Оули, – это же неправда.
– Нету у меня никакой девушки!
– А как же Анника?
– Анника очень хорошая.
– А кто такая Анника?
– Она мой друг!
Но мы настаивали на своем, ему, похоже, только этого и надо было. Анника была все равно что девушка, если учесть психологию двенадцатилетних. Софус рассказал, что она учится в параллельном классе, живет на Персконугета и играет в футбол лучше его. У нее очень длинные волосы, два брата, оранжевый велосипед с трехголосым звонком и целая куча дисков. А это много значит. Я перевел все это Карлу, и тот воодушевленно закивал.
– Похоже, ты сейчас самый счастливый человек в Торсхавне, – сказал Карл, – с такой-то… подругой.
Я перевел его слова Софусу.
– Но она мне все равно никакая не девушка.
– Ну, ясное дело, нет, – в один голос ответили мы с Карлом, каждый на своем языке. Будь с ней добр, Софус, подумалось мне, не забывай ее даже через десять лет, встречайся с ней так же часто, как сейчас, не прячься от людей, а то потеряешь их, одного за другим, и больше не вернешь.
Сельма принесла кофе. Мы выпили его. Налили еще. Опять выпили.
– Ну, Матиас, ты теперь постоянно живешь в Гьогве, да? Софус говорит, ты деревья сажаешь. Ты молодец. Нам как раз это и нужно.
– Фабрика закрывается.
– Ты о чем это?
– На Фарерах слишком мало сумасшедших, поэтому дело не идет, и государство решило прикрыть лавочку.
– О нет!
– О да.
– Да ведь из Гьогва и так почти все уехали!
Улица счастья, тебя больше нет,Целый квартал – он исчез тебе вслед.Больше не слышно здесь смеха и пенья,В небо бетонные рвутся строенья.[99]– О чем эта песня? – спросил Карл.
– Улица счастья. Happy street. Старая песня, – ответил я, – the times they are a-changing.
– Это точно.
– Да, для Хавстейна это был удар.
– Ты о чем это? – спросила Сельма.
– Ну, он же все это затеял, верно? Это же он придумал основать на Фабрике реабилитационный центр, его отец вложил в это дело деньги, а сам Хавстейн изо всех сил старался, чтобы центр заработал, он перестраивал, доделывал, ты только представь, если бы у тебя отняли то, что ты своими руками создал, это нелегко перенести.
– Не стоит так верить рассказам, Матиас.
– То есть?
– Все не так, как кажется.
– ?..
– Хавстейну нелегко пришлось, – вздохнула Сельма, – это долгая история.
– Вот как?
Опустив голову, Оули молчал, ему этот разговор явно не нравился. Сельма откашлялась.
– Ну, он… у него… знаешь, было время, когда говорили, что он запил. Насколько я понимаю, это семейное, и началась эта история очень давно, – она смутилась, – нет, знаешь, спроси лучше у него самого. Я не хочу, чтобы ты об этом узнал от меня.
– То есть все неправда? Это не он с отцом открыл Фабрику?
– Матиас, я… – Сельма умолкла. Она отвела глаза и явно жалела, что заговорила об этом. В разговор вновь вступил Оули, он сменил тему, принялся расспрашивать о наших планах, а то, что меня интересовало, осталось покрыто мраком, но Оули с Сельмой словно заперли двери и окна, не оставив ни единой лазейки, а переубеждать их не было никакого смысла.
Я неохотно сменил тему и рассказал Оули с Сельмой о наших дальнейших планах, мол, не хотим мы, чтобы нас раскидало в разные стороны, поэтому решили уплыть. Рассказал про Карибское море и про корабль, про то, что корпус уже отлит, в феврале появится такелаж, а первого апреля мы отправимся в путь. Главное – накопить денег на лодку и успеть ее достроить. И еще чтобы никто не узнал об этом.
Софус расстроился, и Сельма попыталась его успокоить.