Постепенно выяснилось, что мама с отцом знали о моей жизни больше, чем мне казалось, и что объяснять придется не так уж много. Еще год назад, в конце лета, во время первой беседы с моими родителями, Хавстейн рассказал им, что это за место, и убедил, что мне, наверное, будет полезно пожить там какое-то время. Поэтому они не звонили. Больше того — Хавстейн всю осень и весну примерно раз в месяц звонил им сам и рассказывал про мою жизнь. Поэтому я и не чувствовал, что они беспокоятся.
Итак, приезд отца — это что-то вроде родительского собрания.
Мы сидели на пригорке над бухтой — я, он и Хавстейн.
Разговаривали.
Что называется, перетряхивали грязное белье.
— Тебя, Матиас, уязвило, что я разговаривал с твоими родителями, а тебе не сказал? — спросил Хавстейн.
— Да нет, не особенно, — ответил я, — хотя я такого не ожидал, да ладно уж.
— Мне не хотелось, чтобы ты еще и об этом думал, — пояснил Хавстейн.
— Это ты попросил отца приехать?
— Нет, — не без гордости ответил отец, — я сам придумал.
— Ты хорошо придумал.
Порывшись в невидимом руководстве для психиатров, Хавстейн предложил:
— Я, пожалуй, оставлю вас наедине.
— Спасибо, — сказал отец, крепко пожимая Хавстейну руку.
— Quality time,[88] — сказал я.
Мы остались вдвоем. Отец и сын, сидящие на травке над бухтой, откуда видно Северный полюс, а тем, кто сможет заглянуть на другую сторону, — и Южный тоже.
Никогда не думал, что мы когда-нибудь будем сидеть здесь вот так и я вновь почувствую отцовскую заботу.
— Не хочешь рассказать про Софию? — поинтересовался он.
— Про Софию?
— Насколько я понимаю, она сейчас в больнице. Несчастный случай?
— Да. Она может умереть в любой момент. Давай лучше молча посидим.
— Почему?
— Эффект бабочки, — сказал я. — Бабочка взмахнет крыльями — и погода изменится.
— Ты ведь влюблен в эту девушку, правда? В Софию?
— Отец, не надо. Пойми, мне уже не четырнадцать.
— Нет, конечно нет. Верно. Извини.
Мы немного помолчали. Потом он спросил:
— Матиас, что же с тобой на самом деле произошло?
Странно было услышать от него эти слова. Что со мной произошло. Я забеспокоился. Почувствовал, что сердце начало биться быстрее. Испугался, что он это заметит.
— А знаешь, ведь уровень воды в море постоянно растет. На один сантиметр в год. Это чистая правда. А ежегодный подъем почвы составляет в среднем всего четыре миллиметра в год. Не больше. Тебя это не пугает?
— Матиас…
— А Исландия находится на стыке двух материковых плит. И поэтому там высокая вулканическая активность. Страна может расколоться надвое в любой момент. Ты об этом никогда не задумывался?
— Матиас, что с тобой случилось? Зачем ты об этом рассказываешь?
И тогда я сказал:
— По-моему, во мне что-то сломалось.
— Из-за Хелле?
Я пожал плечами:
— Не только. Из-за всего, наверное. Слишком многое произошло. Карстену пришлось закрыть цветочный магазин, потом Хелле ушла, а Йорн пригласил меня поехать сюда, ему хотелось, чтобы я пел в их группе. Ты, кстати, знал, что больницы начали закупать цветы в основном в супермаркетах? Вот, теперь знай. Все не так просто. — Посмотрев на отца, я добавил. — Я опять становился заметным, разве не ясно? Как раз когда почти смог стать невидимым. Но сейчас мне уже лучше. Спасибо за заботу.
На лице у отца отразилось замешательство. Он потер затылок и тяжело вздохнул:
— Матиас, пойми, невозможно жить, не оставляя следов. Для кого-то ты никогда не станешь невидимкой. Кто-нибудь будет помнить о тебе всегда. И всегда найдутся те, кто тебя любит. Почти всегда. Вот так-то оно.
— Я не об этом. Не то чтобы я хотел жить, не оставляя следов. Просто пусть их будет поменьше. Не хочу оставлять отпечатков рук на цементе. Не нужны мне эти интервью. Неужели это совсем невозможно? Что, если кому-то не хочется высовываться? Не всем же быть первыми! Кому-то хочется быть вторым.
— Но почему именно тебе?
— Потому что все в мире устроено именно так, а не иначе.
Покачав головой, отец взял меня за руку.
— Ты слышал об Ольге Омельченко? — спросил я, зная, что он не слышал. — Она была полевым врачом в 37-й дежурной дивизии Советского Союза. В 1943 году она спасла одному человеку жизнь. Это была самая крупная битва в том году, но она выжила, а когда закончились бомбардировки, нашла поблизости раненого с покалеченной рукой. Чтобы он выжил, руку ему надо было срочно ампутировать. Но наркоза, скальпеля и ножниц у нее не было. У нее вообще ничего не было, — я помолчал, — поэтому она отгрызла ему руку, отгрызла зубами, а потом перебинтовала. И он выжил и дожил до старости.