Сперва я ничего не понимаю, я не помню, чтобы мне что-нибудь объясняли, но меня, очевидно, выписывают. Мама достает из шкафа мою куртку, а я просто сижу на кровати. Мама кладет куртку рядом со мной и, извинившись, на минутку выходит из палаты. Йорн садится на стул для посетителей и думает, что бы сказать, но ничего придумать не может, мы с ним не настолько хорошо друг друга знаем. Должно быть, это мама попросила его прийти. Говорить нам особо не о чем, поэтому я спрашиваю:
— Говорят, ты группу организовал? Как она называется?
— «Перклейва». Супергруппа. Лучше, чем «Трусливые приемчики». Ты обязательно должен как-нибудь нас послушать, мы как раз сейчас работаем над парой просто охрененных песен.
— Ага.
Возвращается мама с одной из медсестер. Скрестив руки, они стоят рядом, словно добрые подружки.
— Да, кажется, нам можно идти, — сообщает мама, а я не понимаю, кому это она — медсестре или мне. Однако я послушно встаю и натягиваю куртку.
— Ну, что ж, Матиас, спасибо тебе за все, — говорит женщина в белом, когда я иду вслед за мамой и Йорном к двери.
— Вам спасибо. И хороших выходных.
— Сегодня вторник, Матиас.
— Лучше рано, чем никогда.
— Это верно. Береги себя.
Мы стоим возле большого кирпичного здания, мама ищет ключи от машины и обменивается с Йорном дежурными фразами. Я чувствую себя чучелом какого-то зверя, которое перевозят с выставки на выставку. Машинально веду себя так, как они, по-моему, хотели бы, но они этого, кажется, не замечают.
Мама спрашивает Йорна, не подвезти ли его, но он живет поблизости и приехал на велосипеде, ему недалеко, спасибо. А потом обращается ко мне:
— Я тебе на днях позвоню. Что-нибудь придумаем.
— Было бы здорово, — отвечаю я.
Он кивает моей матери и поворачивается, чтобы уйти.
— Йорн? — окликаю я его, и он останавливается:
— Да?
— Так ты позвонишь мне, правда?
— Ну естественно. Увидимся.
— Да, — отвечаю я, обращаясь скорее к самому себе.
И он уходит. Опять.
Я бреду за мамой к ее машине, она оставила ее довольно далеко, потому что боялась, что ей загородят дорогу и она не сможет выехать. Я жду с пакетом в руках. Мама открывает дверцу, садится, открывает дверцу с моей стороны. Я сажусь, пристегиваю ремень, проверяю его, мама заводит машину, и мы едем домой.
Но это было в ноябре 1983-го, с тех пор прошло много времени, я должен бы это помнить. Если я все время об этом знал, мне уже давно следовало рассказать Хавстейну или в крайнем случае сейчас, сегодня вечером. Нужно рассказать ему обо всем, объяснить, что такое со мной уже случалось и что я не знаю, почему это произошло, но такое со мной бывает. Но я не рассказал. Потому что в любом случае сейчас все по-другому, тяжелее. Я ни слова об этом не сказал. Я онемел. Мне было неловко. Мне было известно множество тайн, о которых тебе не узнать.
— Отец? — спросил я немного погодя. — Ты помнишь полет на Луну?
— Ясное дело, я помню ту ночь. Это было воскресенье. Воскресенье — двадцатое июля. Я очень волновался, что с тобой что-нибудь случится. Мы так долго ждали.
— Полета на Луну?
— Тебя, — ответил он и задумался, — ну, вообще-то и полета на Луну — тоже.
Запрокинув головы, мы посмотрели на небо, но Луны видно не было. Тучи. Скоро начнется дождь.
— А знаешь, что мне запомнилось лучше всего?
— Нет.
— Первый американец, облетевший вокруг Земли.
— Джон Гленн?
— Джон Гленн. Двадцатого февраля шестьдесят второго. Он три раза облетел вокруг Земли. Мы в тот день не отходили от радиоприемника. Три раза вокруг Земли в капсуле, пока ему не приказали вернуться. А как уж капсула называлась? Что-то такое с друзьями связанное, по-моему…
— «Дружба-7».
— Ага, точно — «Дружба-7». Помню, у нее расшатался фрагмент теплового экрана, и никто не знал, сможет ли она преодолеть атмосферу на обратном пути. Она могла сгореть. Но долетела. А когда он вернулся, его прямо под дождем встретили двести пятьдесят тысяч американцев. Вот это я помню.
— Я читал о нем, — сказал я, — самый старший астронавт в программе «Меркьюри». По-моему, неплохой парень.
— Потрясающий! Уж поверь мне. Интересно, что с ним стало?
— Не знаю. А ты слышал, что в ту ночь все жители Перта включили свет в домах, чтобы он увидел их, когда летел над западным побережьем Австралии?
— Да, точно! Я и забыл. А не знаешь, видел он их?
— Да.
— Красиво придумали. Сейчас бы никому такое в голову не пришло.