— Привет.
— Привет.
Он купил хлеба, газировки и молока, продукты первой необходимости. Я прислонился к машине, а он указал мне на еду, сложил пакеты в багажник, захлопнул его и, обойдя машину, подошел ко мне.
— Доброе утро, — сказал Хавстейн.
— Привет.
— Посмотри вокруг, — сказал он.
Развернувшись на триста шестьдесят градусов, я огляделся. Прямо как на открытке.
— Эйстурой, — сказал Хавстейн.
— Угу, — ответил я.
— Есть хочешь? Или может, кофе? Я бы выпил кофе.
Мне ничего не хотелось.
— Давай.
— Пошли.
— Угу.
Я зашел вслед за ним в здание автозаправки, мы прошли через магазин и подошли к самой дальней двери. За ней оказалось маленькое грязноватое кафе с коричневыми пластмассовыми стульями и столами и занавесками в стиле семидесятых, пропитанными табачным дымом и дорожной пылью. Кроме нас в кафе была только женщина средних лет, одетая в красный фартук, когда мы вошли, она стояла в ожидании за стойкой. Хавстейн поздоровался с ней, а потом меня посадили на стул и сунули в руки чашку кофе.
— Вот, пожалуйста.
— Спасибо.
Мы долго сидели молча. Хавстейн откинулся на спинку стула.
— Ну как, лучше? — наконец сказал он. — После кофе?
— Да, — ответил я, — немного.
Опять молчание. Тихое жужжание кофеварки. Солнечный свет в окнах.
— Ну как?
— Угу, — сказал я.
— Ну вот, ты здесь.
— Ага. Я здесь. Здесь хорошо.
Я был вежливым. Я подыгрывал. Чувствовал я себя по-идиотски.
— Все мы тут это место очень любим.
— Охотно верю.
— Ну и?..
— Ну и — что?
Хавстейн достал пачку сигарет и закурил.
— Что с тобой произошло?
Все смолкло. Мы посмотрели друг на друга, взгляд прошел мимо, посмотрели в окно, повсюду летали птицы, вот только что в кафе их не было, скоро здесь наступит настоящее лето. Здесь, внутри, время остановилось, будто притихнув.
— Не знаю, — тихо ответил я.
Хавстейн промолчал, прихлебывая кофе. Мне слышно было, как жидкость течет по глотке, попадает в горло, слышно было, как он глотает.
— В отпуске? — спросил Хавстейн.
— Вроде того, — ответил я, — мы здесь должны были на концерте выступать. В пятницу.
— Сегодня четверг.
— Вот как.
— Так ты музыкант?
— Нет, я… я садовник.
— Садовник? Это хорошо.
Тот момент стоило заснять на пленку: вот сидит Хавстейн, которого я не знаю и чье имя еле вспомнил, а вот напротив него на пластмассовом стуле сижу я. Мне хотелось заговорить, рассказать ему обо всем, так чтобы слова потоком вылились на стол, и будь что будет. Однако я молчал. Пил кофе. Смотрел на птиц, которые свили гнездо прямо под крышей, над окном.
— А где остальные, — спросил Хавстейн, — твои друзья?
— Не знаю, наверное, где-то в Торсхавне.
— Может, тебе позвонить им? Там, в коридоре, есть телефон. — Он махнул рукой в сторону двери.
— Я не знаю, что им сказать.
— Правду.
— Какую правду?
— Ну уж этого я не знаю.
— Нет.
— Так ты не хочешь? Звонить?
— Нет.
— Почему?
— Не знаю.
— Ты как-то мало чего знаешь, да?
— Да.
Женщина вышла из-за стойки и ушла на автозаправку, тихо прикрыв за собой дверь. Хавстейн склонился над столом:
— Я мог бы куда-нибудь отвезти тебя. Если бы ты знал, куда тебе нужно. Или куда ты хочешь. Я могу тебя отвезти в Торсхавн. Хочешь? Мне не сложно. — Немного помолчав, он добавил: — Но если не хочешь, то я поеду дальше, домой, на север. В Гьогв. Так что скажешь? Отвезти тебя в порт?
Я опустил глаза. Провел правой рукой по столешнице. Каждую секунду, пока я сидел тут, уровень моря возрастал, нанометр за нанометром. Я не ответил. Я смотрел в стол.
— Что с тобой?
— Я, наверное, не хочу возвращаться.
А потом я заговорил. Начал рассказывать о том, что произошло за последние недели, то, что помнил. Рассказал о том, что Хелле бросила меня на Кьерагболтене, но камень от этого не рухнул, о работе, которой больше нет по вине торговых центров, говорил о маме и отце, рассказывал про рождественский бал, тот, давнишний. Я поведал, что мне не хотелось иметь собственного мнения, что я хотел стать одним из многих, и, по-моему, еще я рассказал немного о Вселенной. Хавстейн слушал, молча прихлебывая кофе, иногда кивая, но в основном просто молчал. Я открыл все клапаны и предоставил ему полнометражную версию, не знаю уж зачем, может, просто больше не хотел оставаться в одиночестве, а может, давление поднялось слишком высоко и я испугался, что голова моя взорвется, а мозгом забрызгает пластик и занавески. Я говорил и говорил — поток слов превращался в водоворот. А потом я опять замолчал.