Наша машина мчалась к Торсхавну, солнце с каждой минутой светило все ярче и ярче, как оно и должно светить, но как никогда не светило в этих краях. К такой погоде здесь не привыкли, и когда мы въезжали в поселки, это становилось особенно заметно по людям в футболках, гуляющим по улицам и сидящим у моря. Так бывает в августе — когда, раздевшись, надеешься, что до самого октября и не вспомнишь про теплую одежду.
В машине было жарко. Анна опустила окно со своей стороны, и в салон ворвался поток свежего воздуха.
— Ничего, что я немного приоткрою окно? — спросила она.
— Ну конечно.
— Точно?
— Да, разумеется, так даже лучше будет.
— Ты как только замерзнешь, скажи, ладно? Я сразу закрою.
— Да нет, все в порядке.
— Ты правда не мерзнешь?
— Да нет же.
— Но ты только обязательно скажи, если замерзнешь, хорошо?
Повернувшись к Анне, Эннен сказала:
— По-моему, ему нормально с открытым окном.
— Я просто хочу, чтобы он знал: если он замерзнет, достаточно будет сказать.
— Но он же не замерз. Так ведь? — спросила Эннен, посмотрев на меня.
— Нет-нет, я не замерз.
— Вот я и не хочу, чтоб он замерз. Бедняга, ему же просто нужно немного внимания, — сказала Анна.
— Да мне, наоборот, даже жарковато, — сказал я.
— Я могу кондиционер включить, — предложил Хавстейн, — тогда сквозняка не будет.
— А разве он работает? — поинтересовалась Анна.
— Нет, по-моему. Но я все равно могу попробовать.
— Мне тогда закрыть окно?
— Да нет, пусть тоже будет открыто.
— Но кондиционер же тогда не заработает…
Тут у кого-то запищал мобильник.
— Анна, это твой? — спросил Хавстейн.
— Сейчас, секунду…. Да, мой.
— Это Палли?
— Да.
— Заедем за ним?
— Он заканчивает в три.
Хавстейн посмотрел на часы:
— Ладно, тогда мы сначала заедем в Коллафьордур и заберем его, а потом в Торсхавн, идет?
Анна и Эннен:
— Идет!
— По-моему, сквозняк сильный, — сказала Анна, — у нас окно открыто и кондиционер включен.
— Выключить кондиционер? — спросил Хавстейн.
— Да, пожалуйста. Чтобы никто не замерз.
— Ой, господи, да угомонитесь же вы оба, — воскликнула Эннен и, повернувшись ко мне, закатила глаза. В ответ я улыбнулся и пожал плечами.
Последний, Палли. Палли был на работе, погружал и выгружал рыбу с русских судов, которые несколько раз в месяц заходили во фьорд. В большинстве своем это были старые посудины, которые только чудом не разваливались на куски, с трудом верилось, что эти корабли все еще держатся на плаву, и совсем не хотелось верить, что их отправляют в рейсы. Ржавчина разъела им носы, проползла по бортам, перебралась на палубы и залезла прямо в рубки, так и норовя добраться до самой капитанской физиономии, а потом сожрать и весь оставшийся экипаж. Мне подумалось, что как-то печально, должно быть, работать на таких вот кораблях, ведь каждый рейс может стать последним. Когда они отходят от причала, вполне вероятно, что больше никогда не вернутся, что корабль их просто-напросто затонет где-нибудь, тихо и незаметно, и шуму от него будет не больше, чем от утопленного котенка, а единственным доказательством их существования станут маленькие некрологи в русских газетах, которые появятся недели спустя.