В тот вечер у меня было занятие. Я заполнил пространство. Я был зеленым — маленьким зеленым пятном на голубой картине. Я был необитаемым островом, благодаря которому море выглядит столь величественно.
Передо мной шел Софус с машинкой в руках. Он перешел улицу и направился к церкви. Я шел рядом, держа в руках пульт управления. Потом он поставил машинку на церковный двор у маленьких ворот и включил питание. Я отдал Софусу пульт, чтобы он показал мне, на что способна его машинка. Влажный воздух наполнило жужжание пластмассового автомобильчика, которое гулко отдавалось эхом от окружавших нас гор. Машинка проехала по дороге и, почти исчезнув из виду, сделала разворот и вернулась обратно, словно бумеранг. Прямо как послушная собака, прямо как я.
До позднего вечера машинка наша протаптывала колеи во влажном снегу, мы возводили маленькие препятствия и соревновались, у кого из нас она проедет быстрее. Сходив на Фабрику, я принес из «Гардероба А» секундомер и захватил на складе шоколада. Поначалу у Софуса получалось лучше, чем у меня, его пальцы более ловко нажимали на кнопки, он угадывал каждую выбоину на асфальте и знал, как лучше ее преодолеть, чтобы не потерять время. Однако я мало-помалу взял себя в руки и несколько раз обошел его. Но я в основном предоставлял мальчику возможность выиграть, и он ел причитающиеся победителю шоколадки, держа их липкими руками и гоняя машинку по мокрому снегу.
Момент для снимка на пленку «Кодак». Опять.
— Твоя очередь, — сказал Софус, передавая мне пульт. Я взял его, а Софусу отдал секундомер, и тот начал отсчет: на старт, внимание, марш!
Пока я стоял с пультом, я вспомнил о его подружке, к которой он шел в гости, когда я встретил его в прошлый раз. В первый раз. Ее звали Оулува. Это я запомнил. Я хорошо запоминаю имена.
— А где сейчас Оулува? — поинтересовался я, пока машинка объезжала один из валунов на холме.
Софус посмотрел на меня так, будто мы с ним были давними приятелями, словно я тоже хорошо ее знал.
— Не знаю, — ответил он.
— Ты с ней больше не общаешься?
— Нет.
Молчание.
— Она собирается переезжать.
— В Торсхавн?
Он покачал головой:
— В Копенгаген.
— И когда же?
— В январе.
— Жалко.
— Да.
Машинка наткнулась на выстроенный нами барьер и подпрыгнула, а потом со шлепком опустилась на землю, и резиновые колесики ненадолго забуксовали, прежде чем я смог развернуть машинку и направить ее в нашу сторону.
— Она ведь тебе нравилась, правда?
Софус не ответил.
— Когда она уедет, у меня будет индивидуальный учитель, — только и сказал он. Я подумал об НН — как, преодолевая ветер и непогоду, учитель добирался на Мюкинес и преподавал ей историю, рассказывал о том, что в мире повсюду и всегда идут войны. О том, что мир вокруг нее вертится так быстро, что ориентироваться в нем почти невозможно, невозможно остановиться, и именно из-за этого волны здесь такие высокие, а ветры — такие сильные.
— А если бы ты мог, ты бы тоже переехал? — спросил я.
— Нет.
Машинка подъехала к нам, жужжа и разбрызгивая в стороны снежную кашу.
— Кто-то должен остаться. Иначе нельзя, — сказал я. Обращаясь скорее к самому себе.
Софус склонился к циферблату секундомера, чтобы получше разглядеть время. Она собирается переезжать. И поэтому он больше не хочет с ней общаться. Проще забыть тех, кто рядом, чем тех, кто уже уехал.
— Тебе ведь она нравилась, верно?
Машинка пересекла финишную черту и резко затормозила, преодолев дистанцию за 1,23 и 22 секунды.
— Ну да. Может, пойдем домой?
— Пойдем.
Подняв машинку, Софус отряхнул рукавом налипшую грязь, и мы побрели к дому. Родители сидели в гостиной и смотрели телевизор. Где-то с четверть часа Софус посидел с нами, а потом ему сказали, что пора ложиться, и он поплелся в ванную. Я слышал, как он чистит зубы и зевает.
— Ему теперь будет одиноко, — сказал я, — Софусу. Оулува ведь уедет.
— Он про это рассказал? — спросила Сельма.
— Сказал только, что она ему нравилась.
— Да, они почти с самого рождения дружили.
— А почему они вообще переезжают в Копенгаген?
— Йенсу Хенрику предложили там хорошую работу, — сказал Оули.
— Ее отцу, — пояснила Сельма, — Йенсу Хенрику. И еще у них там родственники.
— Здесь больше нет детей?
— В Гьогве?
— Да.
— Нет. Больше нет. Остался только Софус.
Он вернулся в гостиную в пижаме. Родители поцеловали его в лоб, а мне он пожал руку, со мной целоваться ему не пристало.