Вдохните.
Выдохните.
Если нужно, повторите.
Если ты несколько дней провел в одиночестве, с тобой что-то творится. Один дома. Словно опять оказаться ребенком, когда родители решили провести отпуск в Дании, неделю в Эбелтофте, а тебя оставили одного. У тебя появляются новые привычки, новый темп жизни. Ты незаметно превращаешься в пещерного человека, домашнего Робинзона Крузо, протаптываешь в доме тропинки, садишься на стулья, на которых никогда прежде не сидел, на отцовский стул, ты совершаешь странные поступки, потому что запреты почти исчезли. Захочешь — и будешь спать на полу в гостиной. Или можешь вообще не спать по ночам. Никто об этом не узнает. На несколько дней ты выпадаешь из системы, забываешь все протоптанные дорожки. Поэтому в эти дни ты почти не выходишь на улицу. И когда родители или те, с кем ты живешь, возвращаются, происходит это всегда неожиданно. Тебе ни за что не удастся подготовиться. Сколько бы ты ни старался, сколько бы сил ни прилагал. Ты стал бородатым Робинзоном Крузо в звериных шкурах. Мусор, стаканы, тарелки, подушки на диване, где ты лежал и забыл прибраться, — все выдает твои передвижения и действия. И в тот момент, когда они открывают дверь и заходят в дом, происходит как будто столкновение двух культур, а голос твой становится неуверенным, чужим и почти что новым.
Когда спустя пару дней они вернулись, я спал. Это было тридцатого декабря, я проснулся, почувствовав, как кто-то низко наклонился надо мной. Открыв глаза, я сразу же поймал чей-то взгляд.
— Привет, — сказала Хелле.
Я прищурился. Я не верил собственным глазам.
— Что ты тут делаешь? — прошептал я.
— Ты что, все рождественские праздники проспал? — засмеялась она. — Вот я и вернулась. Ты по мне скучал?
Я потер глаза, а потом снова открыл их. Возле меня на кровати сидела НН, пристально глядя мне в глаза.
— Так ты все Рождество проспал, что ли? — повторила она.
Ответить я не успел. В следующую секунду ко мне ввалились Хавстейн, Анна и Палли, — тот, как обычно, шел самым последним и остановился в дверях.
— С Рождеством! — прокричали они.
— С Рождеством, — пробормотал я в ответ.
Пытаясь прогнать сон, я замотал головой так, что она даже ударилась о плечи.
— Он что, все Рождество проспал? — спросила Анна у НН.
— Ага! — ответила та и принялась вытаскивать меня из-под одеяла. Вцепившись в теплое одеяло, я нарочно обмяк, но она меня не отпускала.
— Вставай! Пора вставать! Мы поедем в Клаксвик. Завтра наступит 2000-й год. С ума сойти, правда ведь?
— Угу, — без энтузиазма ответил я, медленно выпуская теплое и мягкое одеяло из рук. Я сел на кровати в одном нижнем белье, опустив ноги на холодный пол, по коже побежали мурашки, и только спину согревал висящий сзади на стене остров Карибского моря.
— Мы тебя внизу подождем, — сказал Хавстейн, — чем быстрее поедем, тем лучше. Надо успеть в магазин. И на корабль. Ладно?
— Спущусь через десять минут, — пробурчал я.
— Хорошо.
Палли развернулся и вышел вместе с Анной, а за ними следом ушел Хавстейн. Они затопали по лестнице, а потом, уже внизу, громко засмеялись, и кто-то произнес мое имя.
— Как прошло Рождество в Ставангере? — спросила НН, когда я начал одеваться.
— Я туда не ездил.
— Что-о?
— Я опоздал на самолет.
— И где же ты все это время был?
— Здесь.
— Здесь?
— Ну да. А чем это хуже любого другого места?
— А что же ты ел? Здесь же почти ничего не было. — Налицо материнский инстинкт. Мне было приятно, что она так беспокоится.
— Автозаправка. Хойдалсвегур, — ответил я.
Она рассмеялась:
— Да уж, там, поди, много вкусненького.
— Ты и представить себе не сможешь сколько, — сказал я, крепко обняв ее, — добро пожаловать домой.
— Спасибо.
Я рассказал о том, как самолет улетел, а автобус опоздал, и еще о Софусе, который останется один, когда уедет его единственная подруга.
— Автобус всегда ходит, — только и сказала НН.
— Почти всегда, — поправил я.
Зевая, я надел куртку. Проснулся я еще не до конца. Достав из конверта деньги, я положил их в карман, а потом мы вышли в коридор.
— А кстати, спасибо за открытку. Было очень приятно.