23 октября, по приглашению Гитлера, он прибыл с Хельдорфом в Оберзальцберг, чтобы обсудить будущее своей семьи. «Я излагаю свою точку зрения, отстаивая её решительно и логично, пока фюрер не начинает призывать к солидарности, государству и нашему общему великому делу. Я не могу…
и не будет сопротивляться этому призыву».21
Затем к разговору присоединился Хельдорф, который с «большой и впечатляющей твёрдостью» представлял позицию Геббельса, но так и не сумел переубедить Гитлера. Наконец, вызвали Магду: «Сначала она довольно агрессивна, но потом нам обоим приходится подчиниться желанию фюрера. Он излагает его так вежливо и любезно, что выбора не остаётся. Вопрос откладывается на три месяца и, таким образом, остаётся на будущее». Этот разговор свёл на нет «очень твёрдые решения» Геббельса, принятые несколькими днями ранее. Учитывая зацикленность Геббельса на Гитлере, который теперь был для него жизненно важен во всех смыслах, это ни на мгновение не было…
Вполне возможно, что он уклонится от «желания» Гитлера, настоит на разводе и тем самым неизбежно положит конец своей карьере. Или, другими словами, не было возможности избежать соглашения, заключённого им с Магдой и Гитлером в 1931 году, – брака с Магдой и терпимости к особым отношениям Гитлера с женой, из которых они, в свою очередь, выработали особую близость. Осознание своей полной зависимости от Гитлера, не оставляющей ему возможности самостоятельного выбора в личной жизни, должно быть, было для него в то время таким же удручающим, как потеря любовницы.
Добившись своего, Гитлер применил к Геббельсу свой старый трюк, доверив ему в долгой беседе свои «самые глубокие и самые человеческие тайны».
Само собой разумеется, Геббельс принял эти признания за чистую монету: «Его преданность мне согревает душу». Затем Гитлер обратился к нему – по крайней мере, так это видел Геббельс – с глубоким пониманием своих политических и стратегических взглядов: «В ближайшем будущем он предвидит очень серьёзный конфликт. Вероятно, с Англией, которая серьёзно к нему готовится. Мы должны взглянуть ему в лицо, чтобы решить вопрос о европейской гегемонии. […] И ввиду этого нет места никаким личным надеждам или желаниям. Что мы, отдельные личности, по сравнению с великой судьбой государства и нации?»22 Геббельс был слишком охотно оправдан крушением своих личных надежд во имя служения высшей цели.
По особому запросу Гитлера было сделано несколько фотографий для прессы, на которых Гитлер был запечатлен со всей семьей Геббельса, чтобы зафиксировать это примирение. 23 Вернувшись в Берлин, Хельдорф доложил ему, что он выполнил
«Трудная задача», порученная ему Геббельсом, «привела к печальным результатам». Чтобы понять суть миссии Хельдорфа, мы можем снова обратиться к мемуарам Лиды Бааровой: он вызвал её, чтобы сообщить, что ей больше не разрешат выступать. 24 У Бааровой не было иного выбора, кроме как смириться с окончанием как отношений, так и карьеры.
Геббельс провел вечер с Герингом, которому он мог «излить всю душу». 25 На следующий день Геббельс приступил к «ликвидации» дела, как он выразился. Хельдорфу и Функу было приказано никогда больше не упоминать об этом деле. 26 На Шваненвердере последовала долгая беседа с Магдой, затянувшаяся до самого утра. В ходе беседы «выплыли ужасные вещи», и только благодаря «огромному нервному напряжению» ему удалось продолжать разговор. 27 Несмотря на гораздо более
обсуждения, в течение следующих нескольких недель не было никаких улучшений в его отношениях с Магдой.28 Ее постоянные упреки действовали ему на нервы: «Ни одна собака не могла бы так больше жить!» *, 29 29 октября он провел «самый грустный день рождения в моей жизни».30 Мало того, что Магда подарила ему «очень морозный»
В то утро Гитлер поздравил его с днём рождения; Гитлер также был очень холоден, отправив ему лишь «короткую, ледяную телеграмму». Однако он нашёл некоторое утешение в «необычайно доброй и товарищеской телеграмме» Геринга.
В это время он с некоторым облегчением отметил, что премьера фильма Баровой «Игрок » прошла «неплохо». В предыдущие дни он подумывал об отмене показа, но потом решил не ограничиваться показом; всё это было для него «постоянным испытанием для нервов». К тому времени его роман с Баровой стал настолько общеизвестным, что он опасался, что премьера может быть сорвана кем-то, желающим публично его унизить. 31