Согласно замечаниям Геббельса в « Völkischer Beobachter» ,
«Интеллектуал — это так называемый образованный человек, который хочет сказать, что трусость — это ум, отсутствие различения — это объективность, высокомерие — это мужество, а снисходительность — это высшая мудрость». Эти люди представляли, что
«один процент электората, который голосовал «нет» фюреру и делу национал-социализма на каждых выборах — даже на тех, которые привели к реальным историческим событиям, — и, без сомнения, всегда будет говорить «нет». Во всех кризисах национал-социализма до сих пор они нас с треском подводили . 120
Своей критикой интеллектуалов Геббельс, по-видимому, выявил в интересах национал-социализма ещё больше внутренних врагов, которых можно было бы заклеймить как чужаков и против которых «национальному сообществу» пришлось сплотиться – примерно так же, как он расправлялся с «нытиками и ворчунами», «реакционерами», «попами» и евреями. В другой статье Геббельса, озаглавленной «Головы, пустые головы», 121 ясно давалось понять , что он нисколько не заинтересован в подлинной дискуссии с «интеллектуалами», а лишь в том, чтобы исключить любую критику со стороны буржуазных и образованных кругов по широкому кругу вопросов. Его частые возвращения к этой теме свидетельствуют о том, что это было не так просто, как представлял себе министр пропаганды.
11 марта он опубликовал статью в газете «Фёлькишер Беобахтер» под названием «Кофейные тётушки», в которой главным образом говорилось о временной нехватке кофе. 122 Геббельс объяснил причины этой ситуации, которые
имело отношение к «валютной и экспортной политике»: в любом случае, «радикальное перевооружение Германии […] было правильным и уместным […] по сравнению с обеспечением достаточного количества кофе для тетушкиного кофе». Однако больше всего Геббельса раздражали очереди у кофейных лавок, портившие городскую жизнь. Более того, он подозревал, что «определённый тип людей, никогда раньше не пивших кофе, вдруг почувствовал необходимость заявить о своей потребности в нём». Это были «всегда одни и те же клиенты»:
«Они не хотят вносить свой вклад в фонд помощи пострадавшим от зимних бедствий, жалуются на национал-социалистическое государство и, прежде всего, на национал-социалистическое движение […], комендант их дома — заноза для них, они убеждённые сторонники Исповедальной церкви, с энтузиазмом относятся к политическим [кабаре] конферансье и узнают новости с иностранных радиостанций или из иностранных газет».
Геббельс считал, что фотографии очередей за кофе будут использоваться иностранной прессой для демонстрации нехватки продовольствия в Германии. Именно поэтому, заявил министр, «мы позаботились о том, чтобы эти очереди за кофе исчезли с городской сцены Германии». Нетрудно представить, как это было сделано: штурмовики и партийные активисты вежливо просили тех, кто стоял в очереди, отойти. Этот пример показывает, что достаточно было мелочей, чтобы побудить пропагандистскую машину и партию к совместным действиям по устранению недостатков в общественном имидже нацистской диктатуры. Но редко эти механизмы были столь открыто разоблачены, как в случае Геббельса.
Статья «Кофейные тетушки».
Геббельс иногда вымещал свой гнев на противниках режима:
Особенно если он видел в них «интеллектуалов» – в личных столкновениях, что указывало на то, что это не было просто пропагандистской позой. Он часто вызывал противников режима к себе в кабинет, чтобы унизить и оскорбить их. Первый известный случай произошёл в 1938 году: писатель Эрнст Вихерт сообщил местным партийным чиновникам, что в будущем не будет жертвовать средства ни на какие благотворительные организации, а вместо этого пожертвует эквивалентную сумму жене заключённого пастора Мартина Нимёллера. Это стоило Вихерту трёх месяцев в концентрационном лагере.
Геббельс приказал «привести к себе» Вихерта, когда его собирались освободить, и сказал ему, по словам Вихерта, что если он снова допустит хоть малейшую оплошность, то снова окажется в лагере, но на этот раз «на всю жизнь».
и с целью его физического уничтожения». Эта угроза «физического уничтожения» фактически дословно зафиксирована в дневниковой записи Геббельса об этой встрече. 123
Осенью 1939 года он лично отчитал «некоего Петерманна», обвинённого в распространении листовок против режима на протяжении нескольких лет: «Мерзость, чья наглость даже больше его глупости. Посмотрим, есть ли у него покровители. Потом казнь». 124 А в феврале к нему «привели» студента, который «хвастливо нес чушь об убийстве фюрера». Это «интеллектуальное существо», презрительно писал Геббельс, расплакалось, когда его допросили у министра пропаганды. 125