В любом случае Геббельс был убежден, что у него в руках козырь в этой теме: «Как после Сталинграда антибольшевистская пропаганда, так теперь после Туниса антиеврейская пропаганда составляет ядро всей нашей журналистики». 53 В середине мая Берндт представил ему меморандум под названием
«За усиление антиеврейской пропаганды». Геббельс одобрил её и дал указание переиздать «стандартную антисемитскую литературу», которая была несколько забыта. 54 Он хотел, чтобы «было написано несколько антисемитских романов, причём уважаемыми писателями. […] Я имею в виду [Ганса] Фалладу, Норбера Жака и других». 55 Он стремился сделать «антисемитизм снова стандартной темой всей нашей пропаганды».
Так и произошло. Немецкая пресса добросовестно выполняла указания Министерства пропаганды, которое постоянно снабжало её актуальными материалами. 56 С начала мая до начала июня в некоторых газетах почти в каждом номере была как минимум одна антисемитская статья, в других — примерно половина. 57
В конце мая Геббельс рассматривал роспуск Коминтерна как важную победу и возможность для «нового этапа в борьбе с...
Большевистская и антиеврейская кампания». 58 Он внимательно отмечал любые признаки роста антисемитизма среди противника. 59 Тема Катыни теперь использовалась в пропаганде все реже и реже,60 заменяясь другими антисемитскими тирадами.
Так, министерство пропаганды объявило, что бомбардировка плотин Мёне и Эдер в ночь с 16 на 17 мая была спровоцирована еврейским учёным; 61 североафриканские территории, завоёванные союзниками, теперь подвергаются еврейскому «режиму террора»; американское намерение создать Всемирный продовольственный банк было представлено как «план еврейской эксплуатации мира». 62 Более того, немецкая пресса ухватилась за сообщения о послевоенных планах союзников и раскритиковала их как доказательство того, что вдохновлённые евреями
— намерение «уничтожить» Германию; ввиду этой угрозы уничтожение
евреев было не более чем актом самообороны.63
Однако воздействие антисемитской кампании на население было крайне неоднозначным, как это видно из сохранившихся отчётов об общественных настроениях. Помимо позитивной реакции, она также вызывала раздражение и сопротивление. С одной стороны, наблюдалось удивление и беспокойство по поводу того, что, учитывая широко известные зверства, совершённые им самим, нацистский режим теперь осуждает ведение войны противником как бесчеловечное; с другой стороны, существовала обеспокоенность за военнопленных в Советском Союзе, а мысль о том, что в случае поражения они сами станут жертвами методов советской тайной полиции, которые так широко освещались в прессе, вызывала чувство ужаса. 64
Кроме того, пропагандистское утверждение о том, что воздушные атаки союзников были делом рук еврейских подстрекателей, оказалось, по крайней мере, отчасти контрпродуктивным, поскольку среди некоторых слоев населения оно привело к нежелательным дискуссиям о преследовании евреев и его последствиях для судеб самих людей.
Более того, во многих случаях население отвергало пропагандистское утверждение о том, что «евреи» несут полную ответственность за войну. Антиеврейская пропагандистская кампания Геббельса, в которой он угрожал в случае поражения «еврейскими репрессиями», не привела к ожидаемой мобилизации последних резервов, а скорее способствовала скептицизму в отношении официальной политики и возникновению чувства фатализма, поскольку люди считали, что ввиду превосходства противника они будут беззащитны перед лицом
Угроза уничтожения. Глубокая депрессия среди населения, которую Геббельс обнаружил в конце мая, в значительной степени была вызвана чрезмерным использованием антисемитизма.
18 мая, будучи полностью занятым борьбой с кризисом и антисемитской пропагандой, Геббельс встретился со своим любимым поэтом Кнутом Гамсуном, приехавшим в Германию с визитом. Норвежский поэт посетил его вместе с женой в доме на Герингштрассе.65 Геббельс
Он был «глубоко тронут», а точнее, «потрясён» этой встречей с восьмидесятичетырёхлетним стариком. Разговор с Гамсуном оказался крайне трудным из-за его глухоты; фрау Гамсун «приходилось переводить мои слова на норвежский, а затем кричать в уши» пожилого поэта. Однако, по словам Геббельса, краткие комментарии Гамсуна «излучали опыт старости и богатой, разнообразной и боевой жизни». Больше всего Геббельсу нравилось то, что его «вера в победу Германии [была] совершенно непоколебима».