Через несколько дней начались публичные дебаты. Обвинительное заключение прокурора было зачитано в присутствии Жиля при большом стечении народа. Шапейрон медленно, пункт за пунктом, перечислял все преступления де Рэ, предъявил ему обвинение в совершении ряда убийств, отягощенных издевательствами и насилием, в колдовстве и чернокнижии, в том, что он нарушил неприкосновенность Святой Церкви разбойничьим нападением на Сент-Этьен-де-Мер-Морт. Народ, содрогаясь, выслушал Шапейрона.
После некоторого молчания, воцарившегося по окончании чтения, прокурор снова взял слово. Оставив в стороне убийства, он перешел к тем преступлениям, рассмотрение которых лежало в ведении церковного суда. Он потребовал отлучить Жиля от Церкви, во-первых, как еретика, сатаниста, отступника и, во-вторых, как содомита.
Жиль пришел в бешенство от этого обвинительного заключения, сжатого, но исчерпывающего. Он осыпал ругательствами судей и отказался отвечать на вопросы. Прокурор и судебные заседатели предложили ему прибегнуть к защите. Но он снова уклонился, предпочитая поносить членов трибунала, и замолк, как только речь зашла об опровержении обвинений.
Тогда епископ и вице-инквизитор объявили его виновным и вынесли приговор об отлучении его от Церкви, который тотчас же был обнародован.
Судебное разбирательство должно было продолжиться на следующий день.
Раздавшийся звонок в дверь оторвал Дюрталя от записей. Вошел де Герми.
— Я только что от Карекса, он заболел, — сказал де Герми.
— А что с ним?
— Ничего серьезного, немного простудился, через два дня он будет на ногах, если согласится сохранять благоразумие.
— Пожалуй, завтра зайду навестить его, — решил Дюрталь.
— А как твои дела? Работаешь?
— Да, корплю над процессом по делу барона де Рэ. Довольно утомительное занятие.
— И что, по-прежнему не предвидится конца твоему сочинению?
— Да, — Дюрталь потянулся, — впрочем, я и не хочу спешить. Что я буду делать, когда окончу книгу? Придется искать новый сюжет, вымучить первые главы, которые всегда даются с большим трудом. Меня ждет период мучительной праздности. Нет, правда, иногда мне кажется, что литература существует только для того, чтобы излечивать тех, кто ее создает, от отвращения к жизни.
— Ну и заодно утишать тоску немногочисленных поклонников искусства.
— Да, таких людей горстка.
— Их становится все меньше и меньше. Новое поколение интересуется лишь азартными играми да жокеями.
— Это точно, никто не читает, все делают ставки. Кажется, только так называемые «светские дамы» покупают книги, в их руках успех и фиаско литератора. И вот этакой Даме, как выражается Шопенгауэр, а я скажу — этой глупой гусыне — мы обязаны тем, что книжные лавки завалены какой-то слизистой теплой размазней!
Да уж, литературу ждет хорошенькое будущее! Чтобы угодить дамскому вкусу, нужно, сюсюкая, излагать давным-давно усвоенные истины и незамысловатые идеи.
Впрочем, все к лучшему. Тем немногим настоящим художникам, которые еще остались, нет дела до публики. Они забиваются подальше от светских гостиных и работают, не соприкасаясь с толпой законодателей мод в литературе. Единственное огорчение состоит в том, что, как только книга напечатана, к ней тут же липнет сальное любопытство профанов.
— К сожалению, нельзя не признать, что это род проституции, торговля собой, готовность переносить любые фривольности первого встречного, насилие по договоренности, за плату.
— Да, непомерное тщеславие и зависимость от презренного металла не позволяют укрыть свое детище от невежд. Искусство, как и любимая женщина, должно быть недосягаемым, далеким, только молитвенное отношение дарует чистоту семени, извергаемому душой. Поэтому я испытываю лишь отвращение к своим опубликованным книгам. Я всячески стараюсь обходить те места, где они открыто предлагают себя. И только через несколько лет, когда они покидают витрины, в каком-то смысле умирают, я примиряюсь с ними. Так что я сожалею, что история Жиля де Рэ все-таки близится к концу, я равнодушен к судьбе, которая ждет мою книгу, и знаю, что потеряю к ней всякий интерес, как только она будет напечатана.
— Послушай, а что ты делаешь сегодня вечером?
— Еще не знаю. А что?
— Может быть, поужинаем вместе?
— С удовольствием!
Дюрталь взялся за ботинки, а де Герми вернулся к оставленной теме:
— В пресловутом литературном мире меня поражает тот размах, который ханжество и нечистоплотность приняли в наше время. Например, все может быть оправдано словом «дилетант».