— Конечно, оно весьма плодотворно. Поразительно, что критики, использующие его в качестве похвалы, не задумываются о том, что этим сами себе наносят пощечину, уличают себя в нелогичности. Дилетант лишен индивидуальности, он никого не любит и ни к кому не питает ненависти, а тот, кто ничем не отличается от многих других, не может быть талантлив.
— Иначе говоря, — подхватил де Герми, нахлобучивая шляпу, — писатель, который хвастается своим дилетантизмом, тем самым признается в своей бездарности!
— Именно, черт побери!
XVII
На следующий день ближе к вечеру Дюрталь прервал свою работу и отправился на башню Сен-Сюльпис.
Карекс лежал в своей комнате, прилегавшей к импровизированной гостиной, где они обычно обедали. И здесь тоже были ничем не затянутые каменные стены, сводчатые потолки. Но в спальне было еще более сумрачно, чем в соседней комнате, узкое полукруглое окошко выходило не на площадь Сен-Сюльпис, а на задворки церкви, и свет через него почти не проникал, так как путь ему преграждала крыша. В каморке стояла железная кровать со скрипучим пружинным матрацем и тюфяком, теснились два стула и стол, покрытый старым ковром. На стене — простое распятие, украшенное сухим самшитом.
Карекс полусидел в постели, вокруг него были разложены газеты и книги. Его глаза стали еще более прозрачными, он был бледнее, чем обычно. И так как он уже несколько дней не брился, его провалившиеся щеки поросли густой серой щетиной. Но улыбка скрадывала изможденность черт и делала его лицо даже привлекательным.
На расспросы Дюрталя он ответил:
— Все это пустяки, де Герми разрешил мне вставать с завтрашнего дня… Если бы еще не эта гадость, — и он указал на микстуру, которую ему приходилось пить по одной столовой ложке каждый час.
— А что это?
Но Карекс толком не знал, что за лекарство он поглощает в таком количестве. Де Герми принес ему бутылочку, наверное, чтобы избавить звонаря от затрат на лечение.
— Вы, должно быть, скучаете?
— Еще бы! И мне пришлось доверить мои колокола помощнику. О! Как звонарь он не стоит и ломаного гроша! Если бы вы слышали, какие звуки он извлекает из колоколов! Меня всего передергивает…
— Ну, стоит ли так портить себе кровь, — принялась увещевать его жена, — через два дня ты сможешь сам звонить в свои колокола.
Но он продолжал жаловаться:
— Нет, вы все не хотите понять… Ведь колокола привыкают к хорошему обращению, они, как животные, слушаются только своего хозяина. И теперь они вытворяют бог знает что, полный разнобой, я же слышу!
— А что вы читаете?
Дюрталь пытался увести Карекса от столь болезненной для него темы.
— О, все, что имеет отношение к колоколам. Вот, например, месье Дюрталь, я напал на описания, от которых захватывает дух. Послушайте, — и он открыл книгу с множеством закладок, — вот какая фраза была выбита на большом бронзовом колоколе в Шаффхоузене: «Зову живых, оплакиваю мертвых, утишаю гнев». А вот еще, на колоколе старой башни в Генте: «Мое имя — Роланд, слушайте мой голос — пожар и гроза над Фландрией».
— Да, хорошо сказано.
— Теперь уж ничего подобного не встретишь. Богачи выцарапывают свои имена И титулы на колоколах, которыми они одаривают церкви, и на них уже не остается места даже для краткого девиза. Нашему времени так не хватает смиренности.
— Если бы только этого! — вздохнул Дюрталь.
— Да что говорить, — Карекс по-прежнему был занят мыслями о колоколах. — Колокола ржавеют, металл каменеет и перестает звучать, когда-то эти верные помощники богослужения заливались звоном, пробуждались еще до восхода солнца, на рассвете оповещали о первом часе, затем напоминали о третьем часе в девять утра, в полдень били шестой час, в три часа дня девятый, созывали к вечерне и к полунощной службе. А теперь их голос можно услышать только перед началом мессы, и три раза в день — утром, в полдень и вечером, они оповещают о времени произнесения молитвы «Анжелус», в редких случаях они поют чаще. Только в монастырях они не впадают в дрему, там, по крайней мере, существуют ночные службы.
— Ну хватит уже об этом, — мадам Карекс подсунула ему под спину подушку, — тебе нельзя так волноваться, иначе ты никогда не выздоровеешь!
— Да, ты права, — покорно проговорил Карекс, — но я, старый грешник, никак не могу смириться со всем происходящим.
Он улыбнулся жене, и та наполнила ложку микстурой.
Раздался звонок. Мадам Карекс скрылась и через минуту ввела в комнату краснощекого веселого священника, который закричал с порога громовым голосом: