И он запел песенку, слегка сентиментальную и грустную, которую сложил в то время, когда судьба приковывала его к летейским делам:
Вершины Ароании обрушивались в широкую зеленую чашу, где обитали иные горы, изо льда и каменных блоков. Здесь, посреди богатейших лугов и озер, было величественное мертвое царство: город, что рвал теплый покров земли и венчал дальние уступы, казался инороден земле. В иных призрачных башнях нездешним холодным светом горели квадратные стеклянные глаза, стаи муравьев или термитов с неправдоподобной скоростью ползли по путям, заранее размеченным какой-то засохшей смолой, состоящей, очевидно, из их собственных выделений. Шум и лязг поднимались из котла, застывая в виде зеленовато-бронзовых изваяний, притворившихся деревьями и кустарником.
Мариана понимал, что это всего-навсего панорама большого индустриального города, но допустить это понимание в свой разум не смел — тогда бы истинная сторона вещей закрылась от него, а ведь он собирался искать именно внутри нее. И видел он перед собой джунгли — ничего необычного в том не было, один прогрессивный писатель именно так обозвал современный ему мегаполис — и кишение враждебных человеку сил. Видение города наслаивалось на картину одичавшей природы, но она всё же была более четкой и постоянной, очевидно, из-за того, что пребывала до, во время и надеялась длить себя после гибели города, — и потому стоило Мариане сфокусироваться на ней, как регулярность стекла и бетона исчезала. Увлеченному же цивилизацией, как можно было понять, один город и показывался.
Мариана хотел спросить Беллу, может — или пробует ли она — переключать зрение, но счел это суетным: собака обладала многочисленными умениями из тех, что недоступны простому смертному, однако не любила без острой нужды о них распространяться.
Сейчас они брели по дну глубокого ущелья, может быть, оврага из тех, что иногда сохраняются и в провинциальных городах; и в захолустном Брянске, и даже в прекрасном Сан-Франциско есть такой ров. Довольно высоко над головой открывались норы какого-то первобытного или звериного пещерного обиталища: если бы Марфа и Влад добрались сюда, им, бесстрашным, было бы где переночевать.
Внезапно до них донесся слабый стон — и Белла с готовностью и сноровкой, удивившими монаха, ринулась вглубь какой-то щели, полускрытой плющом, что сплошь затянул ее края, громким лаем призывая своего спутника.
Мариана пригнулся и заглянул внутрь. Человек лежал не очень глубоко, видимо, заполз в пещеру из последних сил. Был он страшно оборван и и окровавлен, но особенно бросались в глаза мелкие шрамы, которые крест-накрест полосовали его лицо, будто после автокатастрофы, обрушившей на него переднее стекло. От всего этого создавалось впечатление, что весь он разбит на мелкие осколки и сложен произвольно, как мозаика в трубке калейдоскопа.
— Эк его, — горестно вздохнул Мариана. — И кто тебе, молодец, устроил такую знатную дефенестрацию? И из какого такого окна? А ведь как змея туда заполз, ни Белле, ни мне, похоже, не вытащить.
Оказалось, что куда легче и надежнее будет не вытаскивать, а втащить еще глубже. Случайно ли раненый забрался сюда или намеренно, по-прежнему оставалось неясным, но узкая дыра в склоне обернулась преддверием целого комплекса катакомб: в одной из пещер была даже широкая ступень, подобие ложа, вырубленного в стене, по противоположной плоскости, как шелковые волосы, струился небольшой водопад.