Но однажды перегородил ему дорогу всадник на чудной белой кобыле: лицо было прикрыто, как то принято в песках, концом белой чалмы, обмотанной вокруг островерхого шлема, но и сквозь ткань глаза горели, как две чаши синего огня. Вооружен он был так же, как и Абд-аль- Вадуд, и в то же время отлично от него: через круп кобылы был перекинут черный щит с тремя бело-золотыми цветками, похожими на летящих вниз головой пчел, тройное пламя и кинжал с тремя лезвиями, растущими из одной рукояти, в руках был лук, на шее нож, а у седла — узкий прямой меч.
И стали оба кружить, как два ястреба в небе, не говоря ни слова — ведь каждый из них знал, для чего судьба свела их вместе. И отбросили в сторону луки, когда кончились стрелы, и мечи, когда они притупились; и сошли с седел, когда у коней стали подгибаться ноги от усталости, чтобы взяться за кинжалы — но и кинжалы не могли достать до сердца. Тогда Абд-аль-Вадуд обхватил противника тисками своих рук, чтобы повергнуть наземь и задушить, но почувствовал в них непонятную тяжесть и упругость плоти, совершенно иной, чем его собственное железное тело, закаленное в огне пустыни, и как бы принявшей в себя соки земли.
Тогда рознял он руки и сказал:
— Нет истины о нас ни в каком нашем оружии. Посостязаемся же в знании!
Согласились в том оба и начали по очереди перечислять и истолковывать прекрасные имена Бога, которых насчитывают ровно девяносто девять и еще одно, которое вбирает в себя полноту всех прочих имен и несет в себе власть над миром знающему его: и тот знающий должен был завершить спор… Только не спрашивай меня, откуда соперник Абд-аль-Вадуда знал эти высокие имена, коли он был иноверцем: я слышал, что один христианский купец из страны русов по имени Афанасий, который ходил в Индию, завершил перед смертью свои записки такой складной «Фатихой», что и желать лучшего невозможно, и присовокупил к ней добрую половину прекрасных имен Аллаховых.
Так вот, выбрал Абд-аль-Вадуд себе имена Божьего гнева, суровости и величия, а его противник — имена милосердия Его, но покрыло бесконечное милосердие всю суровость и выкупило ее. Тогда стал Абд-аль-Вадуд перечислять имена Божьей щедрости, а его противник — имена Его любви; и стояли друг перед другом ряды этих имен, как воины перед началом битвы, когда не знают они, кому выпадет черед наступать первым, и было так, пока не произнес один из соперников имя «Любящий» одновременно с другим, ибо исчерпали они счет, и девяносто девятое имя в устах одного стало тем заветным сотым именем у другого; вспыхнуло это слово на губах одного словно меч, а на губах другого раскрылось чашей. И познал Абд-аль-Вадуд по правде и истине, что противник его — юная и непорочная женщина.
— Нет проку в нашей учености, — воскликнул он, — раз не дарует она истинного видения!
А был уже вечер: ибо бились они так в продолжение целого дня. И вот сбросили они одежды, как отбросили прежде всякое и всяческое оружие, и обхватили друг друга, точно два борца, и возлегли друг с другом, так что ложем служила им вся земля с ее цветами и травами, горами и пустошами, озерами и руслами рек, — а покровом небо, расшитое солнцем, луной и звездами, как плащ халифа халифов. И стали они биться: сладостна была та битва и кровава, потому что никто из двоих не уступал другому в этом сражении земли и неба, света и тьмы, и ни один не просил и не хотел пощады.
Не было перевеса никому из обоих ни на первое утро, ни на второе; однако к третьему восходу утомились они и на время исчерпали себя; сон, однако, не смел к ним подступиться — только легкая дрема, что проясняет и освобождает мысли от грязи и пыли дня, укрепляет против кошмаров ночи. Тогда пришло к ним обоим некое единое, тихое слово и соединило: познали они, что двое суть одно, и в познании том стали нераздельны, как правое и левое.
И сказали они:
— Истина о человеке и совершенном облике его — не в страстях и не в споре, не в шуме и ярости: она приходит вместе с тишиной.
— Прекрасную сказку сочинил ты для непорочной лилии! — улыбнулась Серебряная Дева. — Ввек такого не слыхала: учили меня, что мое девство — развевающееся победное знамя и священное оружие, которое нельзя ущербить.