Они снова и снова пили, уже выйдя из погреба на открытый воздух, чтобы увидеть звезды в вине и на небе и испытать просветление, ибо, как говорил Эмайн, нет для этого лучшего средства, чем напузыриться по завязку.
— А мы тут, в святом месте, не грешим? — спохватился Лев, который в здешней атмосфере то ли излишне христианизировался, то ли шибко трезвящегося мусульманина из себя не вытравил. — Я, может быть, в рай хочу.
— Рай растворен в этом вине, как солнце в смеющейся воде, — отвечал хмельной аббат.
— Но это ведь метафора, а не сущность! — воспротивился Лев.
— Но бойся! Тот, кто в лике жены узрел символ рая, уж, верно, и в истинном раю не растеряется: ведь то — не место пребывания, а состояние души и способ видения для того, кто сумеет.
— А грех, он тогда что? Говорят, воздерживайся и искореняй.
— Так-то оно так. Но, отнимая у человека возможность грешить, мы, может быть, лишаем его самых лучших его прорывов и прозрений. И, лишая его искушений — как бы лишаем плоти, без которой дух — строение без фундамента.
— Как интересно! — вступила в их беседу Марикита. — Об этом мы, женщины Башни, сложили несколько строф, которые распевали от нечего делать и не вникая хорошенько в их смысл. Я их прочту, а смысл вложите сами, какой угодно.
Эти стихи были адресованы от символистов к реалистам, жестко завязанным на одной-единственной наличной картине мира, и звучали так:
— Вот стихи, достойные и этого вина, и этого хлеба, и этого застолья! — воскликнул аббат в полнейшем восторге. — До смысла хоть три года мчи — не доедешь, а доедешь — так смутишься. Вы ведь знаете, что самые хорошие стихи похожи на кружево? В кружеве же самое главное — не сам узор, а то, на чем он держится: воздух, проколы, прогалы, прогулы, словом, дырки между паутинами. Вот и стихи главный свой смысл прячут в пустоты между слов: каждый угадывает недосказанное и примеряет вещь на себя, как парадное кимоно своей бабушки. Я как-то учил одну весьма юную девицу так читать: следя за скрытым, потаенным смыслом. А в награду за усердие посулил ей дырку от бублика.
— Ну, это уж прямая насмешка, — усомнилась Марикита. — Все равно, что ноль без палочки.
— Вовсе нет. По-моему, дырка — самое ценное в бублике: бубличное тесто, которое вокруг нее наверчено, можно слопать, на одно это и годится, — а дырка пребудет вовеки. Я эту детку еще и Библию хотел научить так читать: у малышей пластичный разум, а стереотипы еще не выработались, и они легко проникают в те провалы и бездны, куда взрослые боятся и заглянуть.
— А ее родители платили бы вам квадратной дыркой из круглой китайской монеты, — съехидничала женщина. — Чистой ян, отделенной от инь.
— Не смейтесь, — ответствовал Эмайн, — а то откажусь с вами валандаться и удеру отсюда напрочь. Будете тогда — Лев аббатом мужской части, а Мария — женской. Только и до того, боюсь, многому придется вас научить из нашей истории с географией. Вот, к примеру, знаете ли вы, как возник наш Храм, в котором мы сейчас сидим?
- Под которым, — тихонько добавила Марикита. — То в погребе, то под стеной.
Но на этот раз он не снизошел до этого буквоедского замечания и увлеченно продолжал:
— Храм был высечен из грубой глыбы в форме солнца или, что то же — паука-крестовика. Сначала из нее выступил лишь плоский крест, подобно тому, какие имели в плане потаенные эфиопские церкви, упрятанные в гору; затем — округлый и широкий верх купола, дальше — стены, галереи и аркады; затем на плоскостях и изогнутых поверхностях проявлен был узор; но для того, чтобы Храм стал храмом для людей, понадобилось еще сотворить внутри пустоту. Так, отсекая от бога то, что не Он, — а ведь всё мирское и всё, что мы можем увидеть и помыслить, — это всё ни в коем смысле не есть Он! — мы встаем на пороге тьмы и пустоты. Но пустота, когда к ней взываешь, становится плеромой, тьма, когда в нее погружаются без страха, — светом.