— А, вот и вы, прекрасная парочка с той стороны: признаться, не ожидал от вас такой расторопности — сразу виден почерк Леонарда, он же вечно кипит, как вулкан Кракатук. Видите ли, моя настоящая работа — отделять живых от мертвых, как вы, может быть, догадались. Пока вы все вперемешку бродите по улицам, вы не в моей компетенции: но вот позже, когда вас становится никому из «дневников» не видать, я разворачиваюсь в полной мере. Только вот закавыка: мне самому запрещено быть вашим проводником — только отыскивать и намекать. Задачу, видите ли, слишком упрощает… Отсюда и ваша обыкновенная утренняя амнезия. Ах, да что же я? Не стойте не пороге и не стесняйтесь: вешайте ваши грехи вон на тот гвоздик и проходите. Я, конечно, старый болтун, но вы не обращайте внимания. Любите, как птицы поют? А книги любите? Вот вы, молодой человек, до смерти балдеете от эфира, налитого в голубую небесную чашу — так, кажется, у вас в одном стихе сказано? Вы, девушка, сразу видно, — от этого молодого человека. А ваш покорный слуга — мне лучше и хмельнее всякого вина и любого наркотика пыль старинной библиотеки. Именно так, с ударением на о, на старинный манер и в рифму. И. знаете, книги мои особые: они то и дело меняют содержание, я их всякий раз заново перечитываю.
— Так вы отпустите нам наши грехи по водам? — спросил Влад.
— И не подумаю. Я просто вас обоих насквозь вижу и вот что скажу, Для того, чтобы увидеть грязь в этом лживом, мошенническом, прожженном насквозь и все-таки чертовски пленительном мире, нужны очень чистые глаза: такие, как ваши, Влад. А вы, Марфа-Мария-Марион Египетская — чужую дурь и блуд вы принимаете в себя и обращаете в нечто свое и, по правде говоря, хорошее и доброе. Что же до самого блуда и плоти… Э, скажу я вам, иногда только из глубины колодца и увидишь звезды: ночью облака по небу шастают, днем — солнце слепит. Словом, оставьте и забудьте. Нечего помойку ворошить. Чайку моего не хотите?
— У нас, говоря откровенно, в глотке пустыня Сахара, а не Гоби, — сказал Влад. — Нам бы чего похолоднее.
Мариана засуетился: достал с полки графин чистейшего и цельного горного хрусталя и налил из него нечто в такой же бокал, поместил бокал на крошечный подносик и вручил — один на двоих.
— Извините, мы непьющие, — хором отозвались они.
— Как вы сказали? Нет, решительно, у современного поколения нелады с формальной логикой, — Мариана мигом всучил бокал девушке, всплеснул ручками и весело заискрился темным глазом. — Сначала не хотят освежиться мятой перечной — а это самое лучшее, что для того придумано. Потом требуют прохладительного питья. А затем вдруг говорят, что вовсе непьющие! Как понимать прикажете? А, понял! Это всё менталитет ваш национальный. Чай вы пьете только для сугреву, в жаркий полдень мигом зарабатываете себе отеки жидким льдом, а уж если узрите хорошо вымытый стакан, то, кроме водки, внутри него и быть ничего не может. А в нем сейчас, к вашему сведению, вода, простая и незатейливая. Вот такую власть имеет над всеми нами видимость! Так что пейте, но не выпивайте. Напьетесь — возьмите моего хлеба, я его не на дрожжах пеку, а на хмелю. Вот потому и понравился мне ваш, Марфа, рассказ о плюще, что они с моим хмелем родные братья: одинаково вьются, цепляются и теряют листву, чтобы вновь ею одеться. Так же, кстати, и запах мяты моей любимой — зеркальный брат-двойник тмину, только их и отличает, куда молекулы закручены: вправо или влево. Мятный чай у меня, между прочим, и с мятными пряниками: только, боюсь, чересчур ядрено это для вас выйдет.
Так мудрено и хитромысленно он говорил, и плавно текла его речь. А молодые гости и в самом деле почувствовали неутолимый голод — было им это непривычно и удивительно.
— Ага! — сказал отшельник. — Только учтите, угощаю я хлебом и тем, что к хлебу, только за рассказ, да и место за моим столом даю не даром. Вам пора вырасти, коль скоро вы родились заново!
И вот Влад, подумав, начал рассказ, который назывался -
Как-то однажды одному пожилому придворному мудрецу собрались отрубить голову за то, что слишком много знала и слишком вольно мыслила: ведь и то, и другое истинному дворцовому советнику не пристало. Неясным осталось, допрашивали мудреца с пристрастием о его образе мыслей или нет, а также — утешался ли он в тюрьме философией, как Боэций, идеей справедливости, как Томас Мор, и сугубой живописностью своей жизни, подобно сэру Уолтеру Рэли. Тем не менее, на эшафоте вел он себя так же достойно, как три этих великих насмешника над смертью. А именно — он во всеуслышание сказал палачу: