— Спасибо тебе за то, что отделишь мою голову от всего мешающего ей правильно думать: от болей, хворей, похотей и скверных привычек, постоянно сопутствующих телу.
О дальнейшей судьбе головы, которая, впрочем, ординарно и благополучно плюнула в корзинку, согласно распространенной французской идиоме, в истории никаких упоминаний не осталось. Равно как и о том, что уже тогда варилось в этом горшке, который палач даже не поднимал за волосы над благоговейной толпой с возгласом: «Да свершится правосудие Божие!» или подобным ему восклицанием.
Но вот о судьбе туловища…
Нет, лучше с прописной. Судьбе Туловища.
Она повернулась следующим образом.
Добросердечный экзекутор, который впервые сработал по практической части, и сердобольные зрители ужаснулись произведенной ампутации: что греха таить, подсознательно и в простоте душевной они полагали, будто шея на срезе выглядит наподобие колбасы, кровяной или даже диетической. Здесь же было зрелище под стать тем крутым ужастикам, которые они, блюдя непорочность свою, никогда не смотрели: кровища прямо-таки фонтаном, из разлома розово-белая кость торчит, а чуть пониже какие-то трепещущие дырки и всякая лохматура…
На фоне этого всеобщего сочувствия — и даже возмущения действиями властей, граничащего с бунтом, — мгновенно отысканному хирургу удалось прекратить кровотечение, пережав шейные артерии, а чуть погодя даже сделать вместо удаленного органа вполне пристойную культю. Действовал он без наркоза: боли Туловище не испытывало из-за шока и благодаря тому обстоятельству, что было отделено от главного болевого анализатора — этого непомерно разросшегося нервного узла.
Поскольку приговор был сформулирован с предельной четкостью — отделить его голову от его туловища (простите, Туловища!), — что и было соблюдено со всей возможной пунктуальностью, а также с учетом запрета на повторные акции, судьба разобщенных половин должна была, по всей видимости, решаться в зависимости от конкретных обстоятельств. В суматохе голову как-то упустили из виду: то ли сам палач взял для колдовских экспериментов, то ли попросту прикопали где-нибудь без затей. Да ведь, собственно, если кто и был преступен, то она. (Вообще-то местный экзекутор слыл человеком богобоязненным, и о колдовстве мы упомянули для красного словца.)
Туловище, таким образом, автоматически получало амнистию, а казнить его заново и подавно не было указаний. Впоследствии оно, благополучно перенеся эту операцию и многие последующие, более сложные и косметические, оправилось и даже поздоровело: сказано же, что от многих мыслей — много и печали, а где печаль, там и болезнь. Упомянутые выше хирургические вмешательства заключались в том, что в культе были проделаны два отверстия с кольцевыми сфинктерами — для дыхательной и глотательной функций. Это оказалось куда более безопасным вариантом, чем соединение пищевода и гортани посредством ротовой полости, которое природа допустила в целях экономии. Речевая функция восстановилась почти в прежних пределах. Правда, отсутствие языка несколько препятствовало членораздельности, но в перерывах между отдельными приемами пищи Туловище ухитрялось издавать довольно мелодичные и упорядоченные звуки, похожие, однако, более на дельфиний свист, чем на речь простого народа. Более того: оно, при желании, могло совмещать процесс говорения с процессом разминания пищи, что было эстетично, и ее проглатывания, что соответствовало нормам безопасности.
Что до мозгов — их, в конце концов, обнаружилось целых два, и вполне пригодных к делу: в спинном хребте и в животе, за брюшной стенкой, — причем последний, обладая своими собственными рецепторами, мог перерабатывать и ту информацию, которую поставлял ему позвоночный собрат, соответствующим образом на нее реагируя. Все эти строгие научные факты, уложенные в стройную теорию, впоследствии были объявлены самым выдающимся открытием века наряду с расшифровкой человеческого генома и победой над коровьим бешенством.
Хотя буква закона в казусе Туловища была вполне соблюдена, положение его оставалось неопределенным — нечто среднее между плодом в чреве беременной, которая ждет исполнения отсроченного приговора, и лабораторным кроликом. Поэтому когда после очередного военного переворота объявили реабилитацию жертв предыдущего режима, все сторонники Туловища были в восторге, и их пресса приводила его историю в качестве живого примера торжествующего гуманизма.