— Жду.
— Чего именно?
— Скажу прямо — ты не поймешь. Сказочку разве тебе поведать… Помнишь, читали мы в детстве историю врача по прозвищу Грантэста, то есть Большая Голова или Большой Горшок?
— Что-то такое колышется за диафрагмой… Постой: он еще искал бессмертия. Чудик! Наша генетика уже…
— Ладно, оставь свой прогресс в покое. Как ты помнишь, он путешествовал. Вот и я, обретя свободу, решил поискать такое место, где не будет времени с его властью и где царит одна Вечность.
И с тем поведала Голова Тулову краткую повесть, которую мы назовем -
Увидел я однажды огромную секвойю, что раскинула свои ветви посреди рощи таких же великанов. И спросил ее:
— Ты так стара и неохватна. Эры незаметно протекли мимо тебя, лесные пожары не затронули в тебе ничего, кроме коры, даже человек не посмел на тебя покуситься. Помнишь ли ты миг, когда ростком проклюнулась из семени?
— Разве такое было? — надменно отвечала секвойя. — Я всегда стояла здесь, как себя помню: я предшественница мамонтов и буду стоять вечно, и не придет конец к тому, у кого не было начала.
В этот миг мышонок вылез из норки под самым корнем и стал грызть кору.
— Вот нахал! — озабоченно сказало огромное дерево. — Всю жизнь мне портит. Раз в году рождается у здешних мышей такой детеныш, которому непременно хочется попробовать на мне свои молодые зубки и содрать ими крошечный кусочек моей коры. Так и жду этого все четыре времени календаря. Конечно, это ведь ничего не значит, верно? Я расту куда быстрее.
Но я уже уходил, даже не сказав секвойе, что сам ее страх знаменует власть времени над существованием. Ведь и расти она должна когда-либо перестать…
Позже стал я у подножия величайшей из гор мира. Ребра ее склонов были в снегу, ледники спускались в долину с ее склонов, вершина же потерялась в облаках.
— Вот лучший символ вечности на земле! — воскликнул я. — Гора и есть сама вечность во плоти.
— О да, — вздохнула гора, и облачко холодной пыли отлетело от ее каменных уст.
Вдруг откуда-то сверху ринулась птица на широких темных крыльях и выхватила нечто из облака.
— Что это такое? — спросил я.
— О, эта птица неведомой мне породы, которую жду я раз в столетие, зачем-то берет от меня совершеннейший пустяк, — камешек из тех, что всё равно утянут вниз мои лавины. Правда, такое само по себе случилось бы лет через тысячу, а то и две или вообще в другую геологическую эру. Мы здесь, наверху, не ведем счета времени.
— Но отлично его знаете, — ответил я, — и оно господствует над вами, горы, раз вы о нем думаете. Я вижу здесь воплощенный знак вечности, но знак лишь указывает на сущность и заменяет ее, никогда не являясь ею самой.
«Вы оба мне лгали, — подумал я. — Вы живете с неизбывным страхом в душе. Я так не хочу».
И вот я путешествовал и обретал опыт — не имея самого важного знания.
И вот однажды я очутился посреди огромного пшеничного поля, которое обнимало меня подобно чаше, простираясь до всех четырех сторон света; и было оно без берегов. Колосья его были стройны, как писчая трость, зерна их подобны горошине, белы, точно жемчуг, и зрели круглый год, осыпаясь наземь. Никто не собирал их, кроме всякой живой мелкоты; но и она поедала и растаскивала по норам, гнездам и закромам не самое лучшее. Отборное зерно всей своей тяжестью пробивало рыхлую землю и пряталось в ней, чтобы прорасти. Земля была тучной оттого, что ее удобряли мелкие твари, а воздух звенел всеми голосами торопливой и юркой жизни, что кишела посреди поля, не нанося ему ущерба.
— Вот живой и бесконечный круговорот бытия! — воскликнул я. — Поистине, я не вижу ему конца.
— Да: потому что ты куда моложе меня, странник, — тихо вздохнуло поле всей грудью, — и оттого, что моя жизнь замкнута на себя и держит себя собою же. Если я расширюсь и накормлю собою больше птиц, хомяков, сусликов, мышей и пчел, чем сейчас, — и урожай мой возрастет, и работников моих прибавится. Но если я покрою собой всю сушу и морское дно, на небо мне всё равно не подняться, а в глубины земли не опуститься: и обречено смерти то, чему поставлены пределы.
— Почему ты говоришь так печально? — спросил я. Ведь твой образ — кольцо, а символ, который скрыт за кольцом — бесконечность. Или что-то уязвляет и умаляет тебя?
— Разве я печалюсь? Мне никто не может причинить ни боли, ни зла. Но вот умалить… Смотри!
Рядом со мною рос целый ветвистый куст пшеницы — такой она, по слухам, была в раю и такую пытались возродить ученые. Зерна на нем были не в горошину, а как крупная фасоль. Вдруг пронесся ветер и пригнул поле к земле, один этот куст остался стоять. С ветром и облаками прилетел Крылатый Змей из дальних пределов, и был он сам цвета кипящей меди, а прозрачные крылья — как золото. Он схватил в пасть одно зерно куста, и оно засветилось, как то заветное слово, что всегда остается скрытым за оградой зубов. И улетел Змей обратно.