— Я до сих пор полагал, что Христос завещал любовь к ближнему.
— Ну да, но не обращать же из-за этого цельное стекло в осколки! Если ты — не настоящий ты, кто, скажите пожалуйста, будет оказывать и сможет оказать помощь?
— Тот гомеровский персонаж, что выжег глаз Полифему, — фыркнула Марфа.
— Точно, — ответил ей Мариана с улыбкой.
И снова они трое сидели — и пекли в камине лепешки, и пили лучшую в мире воду, и слушали голоса птиц. Влад разнежился до того, что стал мурлыкать свою любимую песенку о старике, который ввечеру наживляет свой крючок звездой, чтобы наутро выудить солнце.
— Раз пошла такая пьянка, пожалуй, я сам вам теперь исповедаюсь, — решил вдруг Мариана. — Истории повсеместно становятся расхожей монетой, как и звездочки небесные, так почему же и мне не изобрести очередную быль?
И сытая, сонная Белла в знак одобрения повела хвостом слева направо.
То, что рассказал отец Мариана в этот замечательный вечер, было своеобразной предысторией повести о его обращении, в которую, впрочем, предыдущая история вклинивалась, а затем получала не то развитие, которое ожидалось в результате возникшего сходства. Поэтому обе его повести, на наш взгляд, стыкуются так себе и вообще, по хорошему счету, несовместимы. Пусть однако, сам читатель заботится о том, как всунуть летучую звезду в пчелиный улей, а у нас совсем иные проблемы!
То главное, что со мной случилось, было предварено самими обстоятельствами моего зачатия, вынашивания и рождения. Ибо, как-никак, способны изготовить ребенка лишь двое разнополых особей, и нечто от каждой из них сохраняется в плоде. Что же до моего вынашивания, то еще будучи в утробе материнской, оправдывал я свое двоякосмысленное будущее необычной своей природой. Оба моих естества, мужское и женское, в багровеющей тьме и первобытных водах все время то ли дрались так же яростно, как библейские Иаков и Исав, то ли столь же яростью обнимались, уподобляя упругое лоно пеленальному столу, где ласкали друг друга близнецы из Томас-Маннова «Избранника». Словом, шла такая потасовка, что живот вздрагивал, как от артиллерийской перестрелки. Матушка была уверена, что носит двойню: только она, в отличие от праматери Ревекки, никого не могла спросить, за что ей это, — и врачи, и УЗИ, эта современная гадалка, никоим образом того не подтверждали. Ей было твердо предсказано, что появится на свет одиночка, более того — мальчик: в процессе сканирования отцу дали полюбоваться на вполне отчетливую висюльку. И впрямь на свет после долгой и упорной борьбы появился только я — так что близнецом моим можно было счесть разве плаценту, необыкновенно плотную и мясистую, как ужравшийся спрут, и с очень длинной пуповиной.
Бурные события, которые предшествовали моему явлению в бытие, были, как я уже говорил, знаком моей судьбы, кармы и предназначения. Я был создан, чтобы примирять непримиримое: религию и войну, эрос и благочестие, любовь к дороге и привязанность к своим близким, — и примерять на себя ситуации, смущающие ум простой и благочестивый.
Да-да, во мне две равновеликих природы, и поэтому вы, моя алогубая прелесть, воздействуете на меня далеко не так убийственно, как, может быть, хотели; и в равной степени сие касается вашего стройного и остроумного любовника. Вы, каждый по отдельности, можете убить одну из моих половинок простым поцелуем: или вы, красавица, поклянетесь, что и сами того не умеете, и мужчине своему этого умения не передали со своей кровью? Ай, как нехорошо душою кривить! Но даже вы оба, взявши меня с обеих сторон за жабры, до конца меня не выпьете: я на диво живуч и оборотист, потому что ныне стал поистине целокупен.
Как я воспитывался и обучался — не столь интересно: всех нас обтачивают по одной колодке. В армию меня призвали прямо со школьной скамейки, однако с формулировкой «Годен к нестроевой»: смутило бывалую комиссию не мое здоровье — оно как раз было отменным — а то обстоятельство, так сказать, написанное компакт-пудрой на лице и вставленное в карман батистовым платочком, из-за которого продвинутые американцы норовят вообще в армию не брать.
Но главная изюминка была даже не в том: зная себя лучше, чем многие другие, я вместо института поступил в семинарию. Время было тогда такое, что перепутались все реалии: на религию уже началась мода, а вот признать высшее духовное училище вузом со всеми вытекающими отсюда студенческими правами — это фиг вам.
Вот я и обучался, можете себе представить, в семинарии заочно, без отрыва от штыка и лопаты. В армии я на деле стал — ну, не совсем еще капелланом в среде полуверов, но психотерапевтом, санитаром физическим и духовным, хирургом и просто нянькой: словом, этаким врачом без границ. Там, во время боевых действий или без такого времени, всегда хватает чинки и штопки: поэтому после окончания обеих моих школ я въехал в мое призвание плавно, как на салазках.