— Я посвящу тебя в тайну, о которой сейчас знают только в ордене «Змеи». — Кияма перешел на шепот, его лицо по-прежнему оставалось почти что неподвижным, но рука сделала движение, изображающее в театре змею.
Такеси кивнул, вытаращив на господина глаза.
— Как ваш секретарь, я, разумеется, слышал об этом ордене, но не знаю…
— Орден «Змеи» — это люди, умеющие проникать в любое время и любое место на нашей земле. Они могут заслать своего воина в древний Китай, где он, поддерживаемый членами ордена, живущими в том времени, будет представлен ко двору императора. Впоследствии он займет важный пост и будет влиять на политику страны.
— Но откуда в древнем Китае возьмутся люди ордена? — На краткий миг Такеси показалось, что господин тронулся рассудком.
— Я же уже сказал, они пронизывают мир вдоль и поперек, и если им необходимо подготовить государственный переворот в какой-либо стране, они ищут человека, который сможет стать во главе бунта. И если его нет в той стране, его берут из другой. А если его нет ни в одной другой стране, его берут из другого времени. «Змеи» есть повсюду.
— Но может ли быть представлен ко двору императора человек, явившийся из другого времени? — усомнился Такеси. Его старые ноги давно уже устали, но он не смел подняться или поменять позу.
— Ты смотришь в самый корень. — Кияма довольно крякнул, подливая себе саке. — Посторонний никогда не сможет встать у власти, где все места распределены между сыновьями правящей элиты. Но для того и орден, чтобы взявшийся неведомо откуда чужестранец был бы принят в один из влиятельных домов и назван сыном и наследником. После чего он уже может явиться ко двору императора.
— А куда девается их наследник? — Такеси все еще не мог поверить в реальность происходящего.
— Наследник может умереть от болезни или быть убитым во время путешествия. Обычно берут человека никому не известного, например, воспитанного где-нибудь в провинции. Много ты знаешь юношей, которых родители впервые представляют ко двору сегуна? Ты знаком со всеми домочадцами мелких даймё? Конечно же нет.
— О ком вы собираетесь писать? — Такеси налил себе немного саке, не зная, как скрыть внезапно охватившее его возбуждение, его руки ходили ходуном, голова старчески тряслась.
— Я назову его имя чуть позже. — Кияма проникновенно посмотрел в глаза Такеси. — О нем и еще обо мне. — Он снова замолчал, ожидая вопросов, и поскольку Такеси ничего не спросил, затравленно глядя на своего господина, продолжил: — Ты не можешь владеть мечом, потому что сын твоего господина, будучи еще ребенком, случайно покалечил тебя.
— Вы отсекли мне кисть, если быть точным, — Такеси кивнул, — но все это в прошлом. Вы мой господин, и я должен…
— Потом, когда тебе и сыну твоего сюзерена было по шестнадцать лет, он изнасиловал твою невесту, и она покончила с собой. — Темные глаза Кияма впились в хлипкую фигурку секретаря.
— Я просил тогда разрешение у вашего благородного отца совершить сэппуку, но он отказал мне. Решил, что одной рукой я не смогу правильно вспороть себе живот. Так что нет смысла и позориться. Он был великим знатоком традиций.
— А потом в двадцать я взял тебя к себе секретарем, и мы стали, наконец, друзьями. Так или нет?
— Да, и я очень благодарен вам за это.
— Ты никогда не думал поквитаться со мной за то горе, что я тебе причинил?
Такеси молчал.
— Значит, думал. — Кияма бросил на пол чашку, и она покатилась по татами. — Почему не убил?
— Вы мой природный господин, мы все в вашей власти, — машинально произнес Такеси. Его огромные, навыкате глаза при этом застыли, сам он словно пребывал в трансе. — Все что ни сделает господин — правильно. И наше дело принимать с покорностью и смирением.
— Ты мог жить рядом с чудовищем, искалечившим тебя и убившим твою любовь?! — Кияма на секунду отвернулся.
— Я и сам не знаю, как это произошло… Я очень виноват перед вами, господин. Я достоин смерти. — Такеси поставил на столик свою чашку. — Вы испытывали меня, господин, и я оказался недостойным ваших милостей. Теперь я готов признаться, что после смерти Эрики я целыми днями молился, чтобы вы умерли. А потом вы и вправду заболели, и я испугался, что вы умрете, и ваш род прервется. Я и сам был готов умереть вместе с вами или еще лучше за вас. Я чувствовал свою вину, видел, как вы страдаете. И ничего уже не мог сделать. Когда проказа покрыла ваше лицо и руки, когда… — Он задохнулся, закашлявшись. — О, я мечтал умереть вместе с вами. Как мечтал! — Лицо старика осветилось, глаза сияли. — Я бинтовал себя вашими бинтами, я пил из вашей чашки и ел вашими палочками. Но не заболел. А потом, вы приняли христианство и заставили всех нас креститься. Мне было больно чувствовать себя изменником Будды и его бодхисатв. Но я понял, что принесу жертву, отказываясь от веры наших предков. Христос велел прощать, и я искренне простил вас. И вот вы не только поправились, а и изменились! Ваша мать не так могла прочувствовать изменения, произошедшие с вами, ваши женщины не так поняли это, как ощутил это я. Вы предстали перед нами совершенно другим человеком. Вы стали христианином, вы перестали убивать и насиловать направо и налево. Вы стали заботиться о своей земле, о своем доме, о славе предков! Вы взяли меня, калеку, своим секретарем и ни разу не унизили меня тем, что я не могу поднять меча. Вы стали совершенно другим человеком, не проклятием рода Фудзимото, как называли вас за глаза с самого детства, а его благословением. Вы стали другим…