— Я никому ничего не скажу. — Ал благоговейно принял драгоценные листки, на которых было прописано будущее Японии.
— На букву «Т». — Кияма поспешно опустился рядом с Алом на колени, точно школьник, заглядывая ему через плечо. — Никто, никто в целом мире не знает об этом тайнике. Ни жена, ни дети… вообще никто…
— Отвали, свет загораживаешь. — Ал невольно отстранился от ставшего вдруг невероятно суетным Кима. — Токугава Иэясу (1542–1616), — прочел он, чувствуя, как кровь бросилась к голове, в висках стучало, сердце торопилось к своему первому инфаркту. — 1616-й — это же совсем скоро! А какой месяц не сказано? Гадство!
— Ну, ты многого хочешь, скажи спасибо, что хоть это удалось добыть. — Кияма выглядел недовольным.
— «Основатель династии сегунов Токугава». — Ал перелистнул несколько страниц и, увидев портрет жирного японца в черном кимоно со смешной шапочкой на голове, не смог признать в нем старого Иэясу. Должно быть, портрет был сделан позже. — «Сёгунат Токугава (Токугава бакуфу) или Эдо бакуфу — феодальное военное правительство Японии, основанное в 1603 году Токугава Иэясу и возглавляемое сёгунами из рода Токугава. Окончил свое существование в 1868 году».
— Историки назовут это время периодом Эдо, — мечтательно вздохнул Кияма. — Эдо ведь потом переименуют в Токио? Верно? Ты был в Токио?
Ал кивнул, продолжая вчитываться в скупые энциклопедические строки.
— А вот я не был… — Кияма снова было приложился к бутылке, но она оказалась пустой, поэтому князю пришлось позвать служанку, и вскоре перед ними были выставлены напитки и угощение. — Позже поедим вместе с Гендзико. Ты ведь, помнится, мясоед. Я велел зажарить фазана и перепелок. А пока, может, расскажешь мне об Эдо двадцать первого века?
— У тебя есть эликсир, в чем дело, отправляйся куда хочешь, — отмахнулся Ал.
— Что, я его тут канистрами держу? — обиделся Кияма, — Свой медальон я тебе передал, а чтобы получить новую порцию, нужно писать в орден, объяснять необходимость перемещения… — Он махнул рукой. — Да и что я потерял в этом вашем Токио? Народишко все тот же, только торгаши перерезали всех самураев. Что, не так? Думаешь, если эта одеть в шелковое кимоно, посадить в паланкин с гербом или за руль «лексуса» он перестанет быть эта? — Кияма хотел сплюнуть, но постеснялся в собственном доме. — Нет, лучше чем здесь, мне нигде не будет, любопытно только.
— «Токугава Иэясу являлся ближайшим сподвижником и последователем Ода Нобунага и Тоетоми Хидэеси», — продолжал читать Ал.
— Ну, это мы знаем. — Кияма подошел к окну, отодвинул седзи. — Погляди, Ал, какой нынче замечательный закат.
Ал поднялся и встал рядом с Кияма. Рыжее солнце плавало на волнах озера.
— Знаешь что, Ким, — Ал почувствовал, как на глаза ему навернулись слезы, — а уйду-ка я прямо сейчас. Сообщу о нашем решении Гендзико, чиркну пару строк Фудзико и…
— Что ж, раз ты решил… — Кияма не отрываясь смотрел на воду. — Ничего не поделаешь. Странно это как-то, — он застенчиво улыбнулся Алу. — Годами, можно сказать, не виделись, сидели каждый в своем замке, а сейчас расстаемся, словно близкого человека теряю. Тоже мне — игровик! Ни кольчугу толком сковать, ни мечом пользоваться, одна радость — высокий рост да светлые патлы бабам на забаву! Король Артур! Хиппи недобитый!..
— «Мы не хиппи, мы не панки, мы стиляги, мы с Гражданки!» — парировал Ал. — На самом деле все время, что я находился здесь, я всегда расспрашивал о тебе, Ким.
— А я так просто неотступно следил за тобой. Раз в месяц шпион голубей присылал. Сколько денег извел, ужас…
Они понимающе посмотрели друг на друга и вдруг, неожиданно для себя, крепко обнялись.
Ал решил не оставаться на праздничный пир, устраиваемый Кияма теперь уже в честь помолвки Гендзико и Умино. Конечно, немного резал сам факт, что Гендзико выйдет замуж не по любви, но, с другой стороны, «любовь», как поговаривали здесь, варварское чувство. А Гендзико Грюку должна была быть довольна уже и тем, что выходит замуж за сына одного из самых богатых и уважаемых даймё.
Спешно повидав успевшую искупаться и наложить косметику Гендзико, Ал сообщил ей свое решение, которое девушка приняла с неожиданным спокойствием и смирением. Осознав, что ее муж из прекрасного самурайского рода, Гендзико приободрилась и, не задумываясь более ни о чем, дала согласие, к немалому неудовольствию Ала, не поинтересовавшись возрастом или внешностью будущего мужа, не испросив разрешения поглядеть на него хотя бы одним глазом.