По полю с бешеной скоростью летела белая кобылица, весело стуча копытами и ржа так, словно впервые выбралась на свободу. Поднимающееся на небо утреннее солнышко с любопытством смотрело на безрассудную молодую лошадку, недоумевая, что с ней такое произошло. Предположить, что злая оса в попу укусила? А чего тогда кобылица радуется?
А кобылка радовалась тому, что она — молодая белая кобылица, что у нее длинная, развевающаяся на ветру грива, что ноги ее не ведают усталости, а мышцы поют. Радовалась, что можно просто бежать, рассекая ветер, бежать, не думая ни о чем и упиваясь своей силой и удалью. Что рядом нет докучных нянек и строгих самураев, не нужно заниматься с учителями и можно не скучать на долгих придворных церемониях или во время торжественной службы в храме.
Белая лошадка Юкки бежала просто потому, что ей никогда прежде не удавалось вот так свободно побегать по лугу, потому что она видела, что способна убежать далеко-далеко, туда, где ее никто не отыщет. И не заставит вернуться.
Весело ржа, Юкки вдруг приметила, что на самом деле не одна в поле, на расстоянии десяти-пятнадцати цубо от нее находился высокий светловолосый человек в коричневом кимоно с черным поясом, за которым поблескивали два самурайских меча. Увидав ее, незнакомец от удивления присел, хлопая себя по коленкам, и весело позвал белую лошадку.
«Сейчас напугаю!» — подумала Юкки и понеслась на странного светловолосого незнакомца, да так, что тот только и успел что отскочить, не то кобылка, без всякого сомнения, припечатала бы его крепким копытцем прямехонько в высокий белый лоб. Хлоп!
Но удара не последовало, человек ловко отстранился, позволяя Юкки пробежать мимо него, в последний момент повиснув на ее шее. Юкки испуганно дернулась, заржала, зовя на помощь, но незнакомый самурай держал ее что есть силы.
Юкки снова дернулась, поднявшись на передние ноги, она с силой дернула вверх попой, ударяя задними ногами по торсу незнакомца.
Удар получился что надо, и Юкки обрела свободу.
Юкки победно заржала и, минуя невысокие придорожные кустики, вылетела на дорогу, по которой навстречу ей двигалось что-то странное. Огромная пятнистая жаба величиной с комнату ползла себе, издавая скрежещущий звук. Жаба подползла ближе к Юкки-лошадке и повернула к ней похожий на ствол дерева хобот.
«Сожрет!» — решила Юкки, поднявшись от неожиданности на задние ноги и сделав в воздухе свечку.
Жаба остановилась, рыча и постанывая, ее хобот снова дернулся, обнюхивая Юкки, девочка попробовала обежать неповоротливую жабу, но та вдруг снова тронулась с места, подползая к белой лошадке.
— Я дочь и внучка даймё! Меня нельзя есть! — попыталась закричать на жабу Юкки, но вместо слов получилось лишь испуганное ржание.
В следующее мгновение Юкки не увидела, а скорее почувствовала знакомый зов мишени и успела вырваться из тела юной кобылки до того, как танкист навел на нее похожий на мишень прицел и раздался гром среди ясного неба.
Секунда, и на месте, где совсем недавно скакала белая лошадка, дымилась безобразная воронка.
А бог знает как оказавшийся в XVII веке танк как ни в чем не бывало продолжил свое победоносное шествие по Японии. Грохоча и перебирая по ухоженной, не знающей колес экипажей и карет, не знакомой с тяжелыми крестьянскими телегами или кибитками маркитанток дороге танк продвинулся еще около 20 кэн и вдруг растаял в воздухе, словно его и не было.
Не его время, рано еще.
О реальном присутствии танка в эпоху становления сегуната Токугава могли свидетельствовать только следы от гусениц и воронка с ошметками бедной лошадки. Впрочем, кому-кому, а лошадке было уже не до свидетельств.
Глава 39
УРОКИ ЯПОНСКОГО
Если тебя пугает секта, в которую ты решил войти, не сетуй и не пытайся изменить секту. Пугающая секта строит свое учение именно на запугивании. Перейди в другую, где будут использованы другие методы внушения. Путь — это не всегда прямая дорога, к заоблачному храму могут вести множество разных троп.
Днем в деревне произошло нечто из ряда вон, сначала прискакал гонец из замка, парень лет тринадцати от силы, впрочем, все они здесь кажутся моложе своего возраста, прискакал на коротконогом коньке и сразу же поднял кипеж. В это время женщина, считающая себя моей матерью, как раз водила меня на реку, посмотреть, как рыбаки тянут свои сети. Убогое, доложу, развлечение. Вместе с нами шла кривляка-служанка с черными зубами, отрезанным носом и язвительными глазками. К гадалке не ходи, такая только и может, что ядом плеваться, мегера. Но служит исправно, нечего сказать, всю тяжелую работу беспрекословно исполняет. Хозяйка выбрала рыбку, какие-то мерзко пахнущие водоросли, несколько моллюсков, кажется медузу, так безносая все аккуратненько уложила на дно корзины и, продолжая улыбаться, потащила на себе.