- Может, тебе еще сказать и где я их храню?
- И тебе нравится так работать? - Звонарев глубоко затянулся и, прищурившись, ехидно посмотрел на друга.
- Можно подумать, где-то существует иной подход. Если хочешь получить какие-то сведения, то притвориться идиотом - наилучший вариант. У нас ведь общество поголовной мимикрии. Настоящего лица никто никогда и ни у кого не видел. С таким же успехом можно и у тебя спросить: "Звонарев, тебе нравится твоя работа?"
- Я работаю в преступном мире, где люди, заметь, сознательно поставили себя вне закона, выбрали путь зла. Поэтому в какой-то мере не могут рассчитывать на то, что общество будет с ними церемониться. Мы используем разные методы извлечения информации для того, чтобы бороться с преступным миром. Но ты же действуешь среди нормальных людей, а будто в замочную скважину подглядываешь. - Он презрительно фыркнул: - Коридоры, буфеты и... туалеты - бр-р-р!
- Ах, вон оно что! - возмутился Димка. - Ты работаешь в криминальном мире, а я в нормальном. А знаешь ли ты, почему наша оргпреступность самая отмороженная и отвязанная в мире? Потому что таковой ее сделала официальная власть. Мы, мой лепший мент, не на Земле живем, а на Луне, со светлой и темной сторонами. Они, эти стороны - зеркальные отражения одного и того же явления - государственной системы. На светлой стороне - президент, бюджет, налоги, на темной - пахан, общак, рэкет и т.д. - Димка сделал пальцы веером и протянул с оттяжкой: - А теперь, бра-а-тан, а-тветь мне, в на-а-туре, хто у ково учился? - Оперы невольно засмеялись. - Смеетесь? А я вам вот что еще скажу... Главного пахана вы из города турнули. Вам ясно было, без суда и следствия, на какие шиши он хатынку, машинку и охранку прикупил. Но что интересно, на соседней улице, между прочим, у первого зама мэра в два раза круче шалашик стоит. Но вам отчего-то слабо прийти и спросить: "Слышь, Степаныч, откуда, мол, таньга на шалашик? И не западло тебе в нем горевать, когда в городе три тыщи бездомных детей?" Вот потому что вам слабо было, вы сегодня и имеете отдельно головы и туловища "степановичей". Когда есть нож, но нет хлеба, которым его режут, появляются интересные мысли. Я бы сказал, нестандартное решение проблем. Так что, извини, но мы все жили, живем и будем жить в преступном мире до тех пор, пока будем мимикрировать притворяться, приспосабливаться, шифроваться друг от друга и делать при этом вид, что все у нас здорово и прекрасно. Я согласен с тобой, что кто-то сам выбирает зло. Но есть те, Юра, кого это сделать вынуждают.
- Все зависит от самого человека, - заметил Жарков. - Тебя же не вынудили.
- Ошибаешься, - парировал Осенев. - Еще как красиво вынудили: со словами чести, присягой, целованием знамени и прочими прибамбасами. Послали Родину защищать, аж в отроги Гиндукуша. Ты когда-нибудь читал в учебниках истории, чтоб наша Родина так далеко свои державные крылья размахивала? Так какого черта я там делал? А я скажу тебе: расстреливал в упор чужой народ и собирал по кускам в цинковые гробы генофонд собственного!
- Димыч, - не выдержал Звонарев, - ты забодал своим самобичеванием!
- Голодный сытого не разумеет - огрызнулся тот. - Вы все сегодня голодные на результат. Вам не терпится установить, изобличить, загнать в угол, обложить, поймать и отрапортовать. А я сыт по горло этим гоном. Ради кого стараетесь, сатрапики?
- Дима, ты вообще не в ту степь поехал.
- Никуда я не еду, - устало отмахнулся Осенев. - Я, Миша, полжизни твердой земли не видал. Все плыву и плыву по реке, длиннее Амазонки и шире Волги. Не слыхал о такой?
- Плывешь и не тонешь, - съехидничал Юра.
- Стараюсь не с головой в ней утонуть.
- Довольно комфорно стараешься, - улыбнулся Звонарев. - В отличие от тех самых трех тысяч бездомных детей. И почему бы тебе самому не спросить, вместо того, чтобы глазами "верх ногами" косить?
У Дмитрия готов был сорваться с языка соответствующий ответ, но зазвонил телефон. Звонарев поднял трубку. Жарков и Осенев затаили дыхание, интуитивно угадав, что звонит Кривцов. Разговаривая по телефону, Юра бросил мимолетный взгляд на друга. Димка подался вперед, рот у него приоткрылся и Жарков, не удержавшись, слегка поддел подбородок Осенева. В наступившей тишине громко клацнули димкины зубы. Он подскочил на стуле и всерьез замахнулся на Михаила, но вовремя заметил грозящий им обоим здоровенный кулачище Звонарева. Яростно оскалившись, тот приказывал им немедленно угомониться, используя для наглядности весь запас мимических возможностей. Его отчаянные гримасы являли собой столь разительный контраст с твердым, уверенным голосом, что Жарков и Осенев невольно прыснули от смеха, зажимая ладонями рты. Юра положил трубку и несколько мгновений молча рассматривал Дмитрия и Михаила.
- Мужики, вам в голову ничего не бьет? Может, за угол сводить? Вам скоро внуков нянчить, а вы все в детство играете, в саечки.
- Не понял, - обиделся Миша, - я, что, на семьдесят лет выгляжу?
- Нет, родной, не на семьдесят, а на семь!
Звонарев перевел взгляд на Осенева:
- Тебя Кривцов ждет у себя в кабинете.
- И это все?
- Что ты ко мне пристал?! - вдруг грубо и зло взвился Юрий. - Он тебе все объяснит.
- А ты? - продолжая сидеть, спокойно допытывался Димка.
- Дима, пойми, я - просто опер.
- Вот так значит... - недобро ухмыльнулся Осенев, вставая. - Удачи вам, сатрапики! - бросил уже от дверей, не обернувшись.
Когда за ним закрылась дверь, Жарков с сочувствием взглянул на коллегу и осторожно обронил:
- Юра, тебе лучше уйти. Он убьет тебя, если вернется. Ведь ты знал, чем закончатся твои и кривцовские "еврейские, хитрые" подходы?
- Аглая - взрослый человек, насильно ее никто не тянул. Она сама согласилась помочь. И уходить я никуда не собираюсь. Не хватало еще прятаться от журналистов, пусть даже и таких безбашенных, как Димка.
- Мне кажется, мы его несколько недооцениваем, - задумчиво продолжал Михаил. - Он - умный, хороший парень, но в нем живет что-то коварное и, как бы это поточнее сформулировать, неуправляемое.
- Да брось ты! - отмахнулся Юрий. - Просто давно никто его по заднице хорошо не учил. Зарвался парень - вот и весь диагноз...
Дмитрий, не постучав, рванул на себя дверь начальника приморского угро. Тот, стоя спиной к Осеневу и глядя в окно, спокойно обернулся и, указывая на стул, пригласил: