— Не выдадут, если я не захочу, — сипло сказала она.
— Конечно, — кивнул Фумей. — Кто же справится с такой маленькой красавицей?
— Не издевайтесь! — сердито воскликнула девочка.
— Я и не издеваюсь, — теперь уже серьезно ответил владелец лавки и отложил, наконец, кисть. — Ты сильная молодая барышня. Наверное, из одного из великих кланов, так?
Мэй кивнула. Понятно же было, что Фумей видел, как она применяла алхимию в прошлый раз, когда они убегали с Альфонсом от стражи (не думать про Альфонса сейчас!); а что она умеет обращаться с оружием, видел и раньше. И если второе еще могло быть признаком, допустим, принадлежности к какой-нибудь воинской семье, то первое трактовалось однозначно.
— Ну вот, — вздохнул Фумей. — У тебя есть воспитание, образование, умения, молодость, красота. Разве можно тебя удержать, как птицу в клетке? Не слушай других, кто говорит, что девочке без совета старших не выжить.
Такие, как ты, не пропадают.
Мэй не сразу поняла, о чем он говорит.
— Но я не хочу уходить из клана! — воскликнула она с некоторым ужасом. — Это же ужасно, кто так делает? Я… нужна им!
— Так нужна, что они тебя без твоей воли замуж выдают?
— Это нужный брак!
То есть бабушка так считает! — Мэй сама удивилась, что она начала защищать бабку Юэ; но ведь Фумей был чужим, а перед чужими нужно отстаивать своих.
— Ну… — Фумей пожал плечами. — Возможно, твоей уважаемой бабушке и впрямь виднее? Да ведь и я не о бегстве говорил. Ты бы слушала до конца, маленькая принцесса.
Фумей снова взялся за кисть.
— А… о чем ты говорил? — спросила Мэй.
— О том, что жизнь — она всякой бывает, — проговорил лавочник задумчиво. — Вот допустим, кто бы мог подумать, что ты в отчаянии будешь ночью по городу бегать и на меня наткнешься? А все-таки мы встретились. Так и брак по сговору может быть счастливым, если сговор правильный. Или если правильно себя повести.
— Вы по опыту говорите? — Мэй стало неудобно стоять у дверей, она подошла к столу и села напротив Фумея, в круге света от лампы.
— Вроде того, — кивнул лавочник, вытащил откуда-то из-под других свитков небольшую полоску бумаги и начал рисовать на ней непросохшей кистью. — Меня вот по сговору женили, когда я еще был не старше тебя.
— А разве простолюдины так рано женятся? — удивилась Мэй. — Ой, то есть извините…
— А с чего ты взяла, что я всегда был простолюдином? — Фумей вновь посмотрел на Мэй и хитровато улыбнулся. — У меня всякое было.
— Вы сбежали от брака? — догадалась Мэй.
— Нет, — качнул головой Фумей. — Я тоже считал, что этот брак был нужен моей семье, и повел себя, как почтительный сын. А потом я влюбился.
— В другую?
— Отчего же? В свою супругу. Сюэни была женщиной редких достоинств и добродетелей, нельзя было в нее не влюбиться.
— Была?
— Она умерла несколько лет назад… С тех пор, хотя я был волен в своем выборе, я не брал ни жен, ни наложниц.
— Вы поэтому ведете жизнь торговца? — тихо спросила Мэй. — Совсем… изменили свой образ, чтобы сбежать от душевной боли?
— Нет, что ты, маленькая красавица… Я не настолько полон романтичных добродетелей, как ты вообразила, — рассмеялся Фумей и туманно пояснил: — Разные обстоятельства. Но ты знай, красавица: есть у человека долг — быть почтительным сыном или дочерью, защищать свой клан или кормить свою семью. А как выполнять этот долг — с горем пополам или с радостью, как другие тебе диктуют или как ты считаешь нужным, только сам человек решает…
Он замолчал, и несколько минут был слышно только шелест кисти по бумаге.
— Ну что, не надумала чаю? — спросил Фумей.
— Нет, я пойду, пожалуй, — решительно сказала Мэй, вставая. — Меня ждут. Спасибо за гостеприимство и за разговор.
— Не за что, красавица.
Мэй добиралась до дома, уже не сожалея о том, что случилось у нахарра. Разговор с Фумеем помог: теперь у нее были дела поважнее и она знала, что надо делать.
История 6. Тэмила. Общинный дом нахарра
Альфонс смутно помнил, как отговаривался, что должен ехать — вон и паланкин скоро прибудет… и в императорском дворце ждут… и дел по горло…
Отговариваться-то отговаривался, но как-то так вышло, что его уже вели куда-то, и укладывали в мягкое, теплое, и гасили лампу, и в комнате становилось темно…
Сон наваливался неудержимо, мягким покрывалом.
«Сон — твой друг, — шепнул над ухом чей-то голос. — Ты же любишь видеть сны?»
«Да, я люблю, — сказал Ал, едва шевеля губами; ему почудилось, что его голос прозвучал по-детски беспомощно. — Люблю, а я шесть лет не видел снов…»
«Ну вот и смотри, — сказал голос ласково. — Смотри за все шесть лет и еще немножко…»
И сон начался — яркий, красочный. Такие, кажется, снились Альфонсу Элрику только в детстве, а после того, как он вернул свое тело, еще нет.
Летающие корабли под разноцветными парусами, башни со шпилями, пронзающие небеса, крылатые кони и многоголовые драконы в долинах из семи радуг…
«Правда, хорошо в моей стране? — спросила принцесса Ана из Ксеркса. — Нравится тебе мое королевство?»
Альфонс хотел сказать, что нравится, но тут все изменилось. Драконы, радуги, корабли и башни остались, но пропало что-то, что делало пейзаж живым, объемным. Вдруг все показалось ненастоящим, невзаправдашним — яркие декорации, под которыми пыль и паутина. Холодное чувство поселилось в груди. Ему по-прежнему было хорошо, но что-то не то, неправильное чудилось во всем этом блаженстве…
Еще секунда — и он мчится куда-то бесконечными зеркальными коридорами, за которыми бушует яростное полуденное солнце. В погоне за женщиной — кто она, что она? Он не знает. Но это не принцесса Ана: волосы у девушки темные, одета она в брюки, и лица ее не разглядеть. Секунду ему кажется, что это Тэмила, но тут же он понимает, что ошибся. Учитель Изуми? Вроде бы… Или Ланьфан? Или Мэй, но только взрослая?.. А может быть, Уинри — он соскучился по Уинри — но почему тогда черноволосая?.. Нет, все правильно, в этой жизни Уинри светлая, а родись она дочерью Триши Элрик, унаследовала бы волосы матери… Бабушка Пинако рассказывала: в детстве Юрий Рокбелл ухаживал за Тришей… Они росли втроем…
Странно: ухаживают за одними, женятся на других, оставляют навсегда — третьих. Это какой-то жизненный закон, и если вывести формулу, то Альфонс обязательно найдет, поймает эту грустную красавицу в зеркальных лабиринтах. Да, формула есть — но Тэмила, смеясь, стирает ее краем своего платка. Все-таки Альфонсу удается схватить женщину, она отворачивается, плачет, но Альфонс целует ее глаза. Он знает: эта девушка спит, как и он, и если он поцелует ее, она проснется, и станет ясно, кто же она…
— Кто же ты?
— Не помнишь? Сам пошел за мной…
Пряный запах ее кожи кружит голову. Пряди волос касаются его щеки, груди… он гладит ее спину — сильную, крепкую… Она чуть полнее, чем Дайлинь, намного выше, и это приятно — когда одного роста, легче…
И грудь ее, великолепная грудь, и нежная гладкость ягодиц, и аромат губ…
— Тэмила…
— Альфонс наконец вспомнил имя, выговорил. — Ты пришла ко мне, да?
— Я пришла…
— Ты меня чем-то опоила? Почему я так долго не просыпался?
— Драмма — коварный напиток… мне все равно было хорошо. Просыпайся совсем, попробуем еще раз.
— Тэмила, ты же не любишь меня, — Алу с трудом дались эти слова. Как всякому молодому человеку, ему тяжело было признавать, что кто-то может его не любить. Но когда он произнес их, то почувствовал: правда. — Зачем?
— Ты мне нравишься.
— Да, нравлюсь, но ты не любишь… Я думал, у вас строгие нравы.
— Не в этом случае.
— Чем же этот случай особый? Расскажи, Тэмила.
— Я хочу твое дитя.
— Что?! — при этих слова остатки дремы слетели с Ала.
Он тут же осознал, что находится в гостевых покоях нахарра — по крайней мере, стены были теми же, а ложе, составленное из подушек, не напоминало синское; что практически раздет и что на нем восседает совершенно обнаженная Тэмила и что… хм, с одной стороны, ему бы стоило почувствовать неловкость, но, учитывая ее намерение от него забеременеть — слава всем высшим силам, если они есть!